Глава 44

Арс

Под ногами хлюпает снежная каша. Со свинцового неба срывается то ли ледяной дождь, то ли мокрый снег. Мир словно окончательно потерял краски. Он стал черно-белым, как старое немое кино. На кладбище собралось много людей. Маму знали, ее свет любили, к ней тянулись, а потом вокруг не осталось никого. Сейчас все они здесь. Пришли попрощаться. Всхлипывают, тихо переговариваются, подходят к ее гробу, усыпанному белыми цветами. Здесь море цветов. Все они для нее, только теперь ей все равно, а я не знаю, как мне жить в этом блеклом, жестоком, несправедливом мире.

Рядом со мной дядя. С другой стороны за руку держит Диля, а недалеко от нее молча стоят Данте с Амалией. Скоро мне нужно будет произнести прощальные слова. Я всю ночь думал о них, даже пытался написать речь, чтобы занять руки.

Как же это тупо! Все происходящее до невозможности тупо и лицемерно!

Все они, эти гребаные люди с бумажными носовыми платками в кулаках с кладбища вернутся в свои дома, к своим семьям и уже завтра забудут о случившемся. У меня ощущение, что мне некуда больше возвращаться. Можно смело оставаться тут.

Я сбился со счета, сколько раз за сегодняшний день мне уже сказали: «Крепись. Все будет хорошо». Я ненавижу всех присутствующих здесь с такой силой, что я готов убить каждого, не задумываясь, если это поможет мне вернуть маму хотя бы на несколько минут.

Ее жизнь не должна была закончиться так. Она этого не заслужила! Она достойна счастливой жизни больше всех нас вместе взятых, и именно ее у меня забрали.

Тупая фраза: «Все будет хорошо!»

Если мне еще раз скажут ее сегодня, я точно сорвусь.

Диля съеживается от противного ветра, пробирающегося через одежду и пытающегося сорвать цветы с крышки гроба. Несколько белых лепестков отрывается и взлетает ввысь. Я слежу за ними, как ненормальный, зачем-то надеясь, что они упадут обратно. Это ведь мамины цветы. Я не хочу, чтобы хоть один из них достался Вселенной, забравшей у меня близкого человека.

— Я с тобой, — моя Лило шепчет мне на ухо, не понимая, как еще меня поддержать.

Киваю, крепче сжимая ее руку. Я не хочу слов. Ее молчаливое присутствие рядом лучше любого «все будет хорошо». Если она посмеет сказать мне это, я … Не знаю, что тогда будет. Лучше пусть ничего не говорит. И я еще крепче сжимаю ее холодные пальцы, засовывая наши ладони к себе в карман. Сам же я ничего не чувствую. Мне не холодно, ни жарко. Мне пусто и темно.

Очередной хлопок по плечу сбрасываю грубым движением. Хватит меня трогать! Хватит так жалостливо смотреть мне в глаза! Мне не нужна жалость этих людей. Мне ничего от них не нужно! Мне больше никто не нужен! Я не хочу никого видеть. Я стою здесь только ради мамы, пытаясь привыкнуть к тому, что она лежит в том деревянном ящике и больше никогда мне не улыбнется.

— Арс, надо что-то сказать, — тихо подсказывает дядя.

А кому сказать? Им? Этим людям? Зачем? Что дадут им мои слова? Лишь новый повод меня пожалеть.

«Ах, какой бедный и несчастный парень. Как же он теперь без мамы? Но у него все будет хорошо. Да-да, обязательно будет.»

Дайте мне пару гранат, я разнесу здесь все, чтобы они прекратили пялиться и стонать!

Интересно, если я попрошу Ильхана, он достанет мне такое оружие?

Уверен, у него есть выходы на торговцев.

— Арс, — снова зовет дядя.

Киваю, отпускаю ладонь Диляры и делаю несколько шагов к гробу. Колени ватные, но я подхожу вплотную, кладу ладонь на крышку и зажмуриваюсь. Слез больше нет. Ничего нет. И слов тоже. Язык превратился в неподвижный кусок мяса. Я не могу попрощаться с мамой. Не могу произнести ни звука. Если я это сделаю, все точно закончится. Это будет значить, что я поставил точку. Я осознаю, что произошедшее — финал, но не могу его принять.

— Прости, — едва шевелю обветренными губами и медленно поворачиваю голову к дяде.

Он все понимает, идет ко мне, приобнимает за плечи и говорит сам. Красиво, искренне. Несколько женщин вокруг снова начинают рыдать. Меня впервые не трогают женские слезы. Даже Дилины, а ведь она тоже плачет.

Мне лучше бы уйти отсюда прямо сейчас, пока я не натворил ничего из того, о чем буду жалеть. Нельзя.

Разве мне не наплевать?

На них да. На маму нет. Ей бы не понравилось, что даже сейчас я поведу себя как дебил. Стою, слушаю, смотрю в никуда.

Переживаю поминки, снова пустые слова, которые не попадают никуда. Они меня не трогают, лишь злят еще сильнее. Когда последний человек уходит из ресторана, я сижу за столом один и смотрю на запечатанную бутылку коньяка. Сегодня я не пью, ни курю, ни ем. Не уверен, что дышу.

Проводив последних знакомых, Диля возвращается ко мне, садится рядом, обхватывает меня чуть выше локтя обеими руками и прикладывается виском на плечо.

— Я сейчас отвезу тебя домой, — нахожу в себе силы говорить. — Мне надо побыть одному.

— Куда ты пойдешь?

— Все равно, — равнодушно отвечаю ей.

— Оставайся у меня, — просит Диля. — День, два, неделю. Столько, сколько нужно.

— Спасибо, я подумаю. Мне нужно время.

— Хорошо, — сдается моя Лило, уже неплохо меня изучив. Если я захочу уйти, меня ничто не остановит. Даже она. Сегодня я хочу именно этого.

Отвожу ее домой и звоню Ильхану. Он не задает мне тупых вопросов о том, как я, и уж точно не обещает, что все будет хорошо. На секунду мне кажется, что он остался единственным, кто реально понимает мое состояние.

— Мне нужен бой сегодня, — сразу перехожу к делу. — Все равно с кем. Ты можешь помочь?

— Могу, приезжай. Третий бой будет твоим, если успеешь.

— Я успею, — заверяю Короля «Клетки».

Как дурной мчусь по дорогам в полной тишине. Влетаю в клуб, быстро переодеваюсь, выхожу на ринг и, как чертова машина, сливаю всю свою ярость на соперника, видя перед глазами не его, а всех тех, кто сегодня жалел меня и хлопал по плечам.

Прихожу в себя только, когда понимаю, что он без сознания, а его лицо разбито в кровь. Равнодушно смотрю сверху вниз, перешагиваю через его ноги и ухожу с ринга в раздевалку.

Сажусь на скамейку, тяжело дышу и крепко жмурюсь.

— Выпить хочешь? — рядом присаживается Тика. Хренов змей-искуситель. Всегда знает, когда надо появиться и что предложить.

Думаю, Ильхан с Тикой имеют тут общий бизнес, доставляя гостям разного рода «витаминки». Мне нет до этого дела, а выпить я теперь хочу. Это единственный способ, чтобы я смог сегодня уснуть. Другие теперь не работают.