Глава 39. "Встречаешь кого"?

-- Девушка, а вы кого встречаете? Я самолеты перепутал, приехал на два часа раньше. А вы тут всё время. Или просто сидите?

Этот мужик уже раза три вокруг меня проходил, косился, вот сейчас решил подойти.

Два самолёта из Москвы приземлились. Дани нет. Но и не должен был, если Барсукова не напутала, сейчас девять, ровно в одиннадцать прилета нет, но есть в пол-одиннадцатого и, последний, еще через час. Дальше уже глубокой ночью. На расписание можно не смотреть, выучила его наизусть. Телефон так и не включила. Зачем?

— Жду я... знакомого. — Запоздало отвечаю мужику. Ему просто поговорить хочется, явно не клеится ко мне.

— Видать, особенный знакомый, да? Раз вы его столько ждёте. Загодя ж приехали... Или тоже самолёт попутали?

Прикрываю глаза.

... Она болела часто, но я не понимала, не думала никогда, что это может ..., что она может ... умереть. Радовалась, когда она болела, значит, она была дома, со мной. Здоровой я ее очень редко видела, только вечером в субботу и то не всегда. Они с папой всю жизнь вместе работали, она – кондитер, а он – пекарь… А последний год… ей всё хуже становилось, я не понимала тогда этого, да и она, видимо, тоже. Как сейчас помню, я из школы пришла, это май был, конец учёбы. А дома только тётка двоюродная, на днях приехала погостить… Они ничего не сказали мне про маму, ни она, ни отец. Вечером же отправили меня с ней за триста километров от дома, к родственникам каким-то, я их и знать не знала до этого. Я даже на похоронах не была, не попрощалась…

Самолет приземлился ровно в пол-одиннадцатого, но Дани нет. Вокруг много людей, кого-то встречают, обнимают, целуют, а кто-то просто быстро проходит к выходу, ловит такси или идёт на маршрутку. А я даже не знаю, что скажу ему, когда увижу. Если увижу. Вдруг Барсукова ошиблась, перепутала, может он еще утром прилетел, и я тут зря сижу? Мне просто нужно его увидеть, знать, что он вернулся, не потерялся по дороге, не забил косяк где-нибудь в тысячах километрах от дома. Он же… не представляю, в каком он сейчас состоянии.

-- Девушка, а может мы тут с вами… -- Мужик продолжает что-то говорить, а я встаю и выхожу на улицу. Душно что-то, дышать совсем нечем.

Холодно на улице и темно, уже четверо таксистов предложили отвезти.

— И ты здесь? Как шило в заднице! Что ж тебе всё неймется?

Лицо хмурое, брови насуплены, это только с Барсуковой он играет роль милого доброго дядьки. Ну это и понятно, а я ему как...

— А вы тут что делаете?

— Да, видать, то же, что и ты. За Рыжим нашим чудиком приехал. Его ж..

— Сами вы... — чуть не ляпнула «мудак»... -- Вроде как Даня не просил... его встречать.

— А тебя просил?

Молчу. Кутаюсь в куртку, ветер пронизывающий, зато кислорода в воздухе много, хоть продышалась наконец.

— Ну иди, встречай. Самолёт только что сел.

Сам не пошёл, на улице, видимо, остался.

Я даже не злюсь, что Старый Хрен здесь. Главное, что не ошиблась, Даня тут.

Люди проходят мимо, а его все нет. Он появляется минут через десять. На плече рюкзак, тот самый, с которым ко мне тогда приезжал.

Остановился, меня заметил. Так и стоит, не двигается, его обгоняют люди, какая-то мамаша с ребёнком на руках толкает в бок, не глядя извиняется, бежит дальше. А он стоит и на меня смотрит.

Хочу подойти к нему, а не могу, ноги как будто к полу приросли. Такую хрень ему наговорила, когда последний раз ругались. Что я ему сейчас скажу? Что вообще можно сказать, когда мама умерла?

На всю жизнь запомню эти его несколько шагов, вокруг шум, суета, а я не слышу. Как в замедленной съемке вижу, как идёт ко мне. Целая вечность. И всё перед глазами расплывается.

-- Встречаешь кого? – Стоит передо мной, а я только сейчас понимаю, что реву. Опять реву. Думала за эти две недели уже всё выплакала, что можно. А нет, опять слезы льются. – Чего ревёшь-то? Маш? Эй!

Смотрю куда-то в пол, ни черта не вижу, на самом деле, но в глаза ему посмотреть не могу. От него пахнет его дрянными сигаретами, дорогой, еще усталостью и…горем.

-- Мань, -- тихо говорит, мягко. – Ну ты чего?

Кладёт руку на мой затылок, притягивает к себе, и всё -- меня срывает. Цепляюсь дрожащими пальцами за его куртку и опять реву, остановиться не могу. Приехала поддержать парня, а у самой истерика и это он, только что похоронивший мать, стоит рядом и пытается меня успокоить.

-- Опять что-то натворила? Маш? – Терпеливо спрашивает, а я пытаюсь успокоиться.

-- За тобой п-приехала.

Молчит, долго молчит, а я боюсь, что опять скажет. Скажет, что зря, что не надо было, что не нужна. Но он вдруг берёт меня за руку и ведёт на улицу.

-- Ты что дрожишь-то? Холодно? – Останавливается, не дойдя буквально несколько шагов до такси. Вдруг снимает с себя шарф, обматывает его вокруг моей шеи, поправляет волосы. Чую, опять зареву.

Сажает меня в такси, а я должна сказать, что тут где-то Старый…, то есть Василий Федорович. Но я совершенно точно не хочу его видеть, и не только его. Вообще никого не хочу видеть, кроме Дани.

Он называет свой адрес таксисту. Только свой. До меня не сразу доходит… Мы к нему едем.

Холодно, не могу согреться. Я уже и чай заварила, две кружки выпила, а все равно холодно. Наверное, из-за того, что из окон дует, забыла уже, что бывают обычные деревянные рамы, а не стеклопакеты.

Он лежит в одежде на своём старом прогнувшемся диване, похоже, уже уснул. Помню, как ругалась на эту рухлядь, заснуть на ней нормально невозможно. А Даня потом на следующий день матрас притащил откуда-то, но сейчас его тут нет.

-- Иди сюда. – Вздрагиваю от его голоса. – Больше тут спать негде.

Он так и не спросил, зачем я приехала. Вообще ни о чем не спрашивал, всю дорогу молчал, а как приехали… Я не знаю, что ему сказать, просто лежу рядом, едва касаясь плечом и слушаю его дыхание.

-- Я когда в сентябре был у неё, врачи сказали, что счёт идет на недели, в лучшем случае два месяца. Она уже не всегда меня узнавала, не вставала с постели… Я знал, что… попрощался с ней… тогда. Но когда позвонили… не поверил…

Он говорит медленно, очень тихо. Он не мне это говорит, себе. А я слушаю, боюсь пошевелиться, лишь бы снова не замолчал.

-- Четыре года. Она много прожила…Здесь врачи не больше двух лет давали. – Вдруг протягивает руку и гладит меня по волосам. – Она не верила, что у неё рак, отказывалась лечиться…От меня скрывала, я только через полгода узнал. Случайно. Может, еще жива была бы…Год бы ей выторговал или даже больше.

И снова молчит, никогда о себе ничего не рассказывал. Да и некогда было, мы на этом диване… первый раз вот так лежим рядом, просто лежим.

--  Я не успела с мамой попрощаться. Она часто болела, а потом… я не понимала, хотя уже взрослой была. Обижалась на неё очень сильно, её ведь никогда не было рядом. Ни её, ни папы. Сначала на хлебозаводе, потом пекарню открыли. А если и дома были, то всегда друзей приводили. Я их ненавидела. Всех.

Он молчит, просто гладит по волосам, а потом вытаскивает из кармана платок и вытирает слезы с моего лица.

-- А твой папа, Дань? – Приподнимаюсь на локте, смотрю на Рыжего. – Он где? Он знает?

Молчит, я уж думала не ответит.

-- У меня нет отца, Маш, и никогда не было. Человек, который был женат на маме, не мой отец. И я не знаю, где он. Мы не общаемся.

У него холодные ладони, даже у меня сейчас теплее. Прижимаюсь ближе, так близко, как только могу.

Он больше ничего не говорит, думает о чём-то, а я чувствую, что никогда прежде мне не было здесь так спокойно, как сейчас. И я только сейчас понимаю, что до сих пор не попрощалась с мамой.