19

Несмотря на то, что разговор с Сойкой обошелся малой кровью, вечер не клеился, и спустя полтора часа я предложил Ярославе отвезти ее домой. Горлик с Богданом засобирались в свой излюбленный бар для взрослых, Лелик пересел к Дине. Она его бывшая, с которой их связывают не совсем понятные мне отношения. Как пары, их давно не существует, но она время от времени приходит на тусовки с ним и сидит одна, уставившись в телефон.

— Но все равно хорошо сходили, — говорит Ярослава, пока мы не спеша прогуливаемся по территории отеля. — Хоть вы с твоим другом и поцапались. Мне Лелик и Богдан понравились. Лелик много болтает и шутит, а Богдан наоборот — больше молчит и слушает. Контраст получается.

— Они вдвоем мои самые близкие друзья. Лелика изначально мало кто всерьез воспринимает, но он на деле очень умный парень с высоким эмоциональным интеллектом.

— Высокий эмоциональный интеллект — это что?

Я чувствую небольшую досаду, что выразился именно так, и Ярославе пришлось переспрашивать. Мог бы и попроще сказать. Не зря Лелик шутит, что я часто разговариваю канцеляризмами.

— Это способность считывать эмоции других людей и вести себя соответственно их состоянию, — поясняю я как можно мягче.

— Типа тактичный?

— Типа да, — с улыбкой подтверждаю я.

— Заметно, что ты его очень любишь.

— Любовь это немного другое. С Леликом я дружу.

— Одно и то же, — отмахивается Ярослава, будто не допускает того, что может быть не права. — А у Артема этого высокий эмоциональный интеллект?

— А сама как думаешь? Будь оно так, он бы вел себя по-другому.

— А чего он смеялся, кстати?

Я мысленно морщусь. Скорее бы уже забыть об этом инциденте.

— Придурок потому что. К тебе это не имеет никакого отношения.

— Ой, да хватит врать, — с укоризной произносит она, пихая меня локтем. — Думаешь, я совсем тупица и ничего не поняла? Надо мной он смеялся. Потому что одета не модно, живу в Сибири и смешиваю коктейли в фитнес-центре. Ну и говорю еще не всегда правильно.

На пару секунд я впадаю в оцепенение. Так ей с самого начала все было понятно? И она даже не попыталась спустить на Сойку гнев, которому я столько раз был свидетелем?

И, что самое удивительное, сейчас в ее тоне совсем нет ни злости, ни обиды.

— В таком случае ты достойно держалась. — Вот и все, что я могу сказать.

— Да, потому что мне все равно, что он обо мне подумает. Не всем же жить в Питере и деньгами разбрасываться направо и налево. Что я, хуже от этого становлюсь? Я хороший человек, и это самое главное. А этого Артема жизнь уже наказала.

— И как она его наказала?

— Ну ты же ему морду набил, — озорно щурится она.

— Не бил я ему морду, — устало повторяю я в очередной раз за вечер. Сначала Лелик дважды спросил, потом сама Ярослава. — Просто поговорили, и он ушел.

— Врешь, но так и быть. Сделаю вид, что поверю.

Мы прошли уже два круга возле отеля, и третий наверняка будет лишним, о чем я думаю со странным сожалением. Не знаю, что так сильно на меня повлияло: комплекс рыцаря, либо нежелание ложится спать, но почему-то не хочется так быстро заканчивать вечер. Мелькает даже шальная мысль предложить Ярославе заехать куда-нибудь выпить кофе. Сегодня она меня восхитила: тем, что не среагировала на мерзкое поведение Сойки, хотя, как выяснилось, все поняла с самого начала, и тем, насколько оказалась настоящей.

Я не в первый раз слышу от людей, что деньги — тлен, но мало кто смог подтвердить это на длинных дистанциях. Очутившись на золотой тусовке, они все рано или поздно начинали вести себя одинаково: пытались показаться гораздо лучше, чем есть.

Ярослава же даже на секунду не поддалась этому искушению. Ее не интересовало, чем мои друзья зарабатывают на жизнь и сколько стоят котлы на их запястьях. Зато ей очень хотелось знать, почему директрису нашей школы прозвали Цербер Витальевна и почему Василия зовут Горликом, а Богдана — Дисом.

Вел бы я себя естественно, зная, что сидящие вокруг превосходят меня по социальному статусу? Не уверен. Я рос в среде, где уровень дохода и престиж занимаемой должности преподносились как понятия определяющие, и каком-то смысле стал сам от них зависим, хотя часто и пытаюсь убедить себя в том, что это не так.

— Мне было приятно, что ты за меня вступился, — неожиданно говорит Ярослава, поворачиваясь ко мне лицом. От падающего света отельной вывески ее глаза ярко мерцают и кажутся прозрачными. — Я обычно сама разруливаю, а тут себя такой девочкой-дюймовочкой почувствовала.

— Я рад, — отвечаю я с запинкой. Ее золотистая радужка меня загипнотизировала, так же, как и ее рот, с которого исчезла помада.

Может быть, все же предложить выпить кофе? Не хочешь же один домой ехать. К тому же ей было приятно, что Сойка от тебя по шарам получил. Добрый знак.

— Не хочешь, кстати, ко мне подняться? — звучит вдруг звонко и слегка напряженно. — Там в мини-баре чипсы и кола есть. Можно телек включить.

Ну и кому здесь скоро тридцатник стукнет? Ты забыл, как с девушками обращаться? Платье здесь только на Ярославе надето.

— Хочу, — подтверждаю я. — Ты голодная? Можно из ресторана что-нибудь в номер заказать.

— Не, не голодная, — просияв улыбкой, отвечает она. — Пить только охота. Сушняк видимо после шампанского.

— Давай музыку включим! — весело предлагает Ярослава, тряся в воздухе телефоном. — Ты какую любишь? Иностранное или наше что-нибудь?

— Ставь на свой вкус, — с улыбкой отвечаю я, отпивая Хайникен, найденный в мини-баре. Ощущения такие, словно вернулся в школьные годы: летний вечер, пиво, милая девчонка и настроение такое… Юношеское. Не пресыщенное еще тусовками и идеальными женскими лицами, неискушенное, восторженное, когда каждую секунду проживаешь с удовольствием и с нетерпением ждешь, что случится дальше.

— Ну ты сам напросился, — предупреждает она и через пару секунд комната оглашается мелодией рок-баллады из девяностых.

Ярослава начинает пританцовывать ей в такт. Ее и без того короткое платье немного задралось и теперь все мое внимание заняли ее ноги. Туфли она сняла, как только мы зашли, по-домашнему оставив их у двери.

— Неожиданный выбор. Эта песня старше тебя.

— Ее мой папа любил слушать. Он вообще рок обожал и умел на гитаре играть.

Удивительно, что она способна с таким теплом вспоминать отца, бросившего ее ребенком, и тем более слушать песни, которые он любил. Я не привык считать себя категоричным, но то, как поступили с ней ее родители, в моей шкале ценностей не поддается ни оправданию, ни объяснению.

— Где танцевать училась?

— Я? — весело переспрашивает она, даже на секунду не переставая двигаться. — Нигде. Просто люблю танцы. А что, красиво получается?

— Да. Я даже залюбовался.

— Спасибо. А я всегда думала, что танцую как корова на льду. Но меня это не смущает правда. Кому не нравится — пусть отвернется и дело с концом, так ведь?

У меня щеки болят от улыбки. Кому не нравится — пусть отвернется. Что это, если не внутренняя свобода? Давно я не встречал такую, как она. Настолько не замороченную на всем том, что в современном обществе подается как нечто очень важное.

— Я заказал салаты и второе на свой вкус. Попросил то, что быстрее приготовится.

— А ты почему не танцуешь? — Проигнорировав сказанное, она подбегает ко мне и настойчиво тянет за запястье. — Пошли. А то получается, у меня у одной вечеринка.

Оставив полупустую бутылку на столе, я позволяю вытащить себя в центр комнаты, но ожидаемо не шевелюсь. Нет в мире силы, способной заставить меня танцевать.

— Ээ-й, ну ты чего, кайфоломщик? — укоризненно ворчит Ярослава, осознав, что ее попытки меня раскачать ни к чему не приведут. — Подвигайся хоть чуть-чуть.

— Я не танцую. Это железобетонная аксиома.

— Фу какой ты. Блин, жарко так стало… — Она слегка оттягивает декольте своего платья и дует, заставляя меня машинально в него заглянуть. Ее теплое дыхание доносит запах ее кожи без малейшей примеси туалетной воды. Сладковато теплый, весенний. — Пойду балкон открою.

Я смотрю, как она уходит в противоположный конец комнаты, как тянет на себя балконную дверь, чтобы быстро за ней исчезнуть, и иду следом. Каждая секунда по-прежнему ощущается живой и объемной. Так будто внезапно проснулись дремавшие вкусовые рецепторы, и я вновь могу предельно остро ощущать вкус еды.

Ярослава стоит, прислонившись к перилам, а вечерний ветер треплет ее волосы. В этот момент мне становится жаль, что телефон остался где-то в комнате, и я не могу ее сфотографировать. Хорошая получилась бы картинка.

— Решила подышать? — спрашиваю я очевидное.

— Ага. — Она не поворачивает головы, будто ждала, что я за ней выйду. — Красиво тут так, как в раю.

— Ну про рай ты немного преувеличила…

— Ничего я не преувеличила, — перебивает она. — Я сейчас такая счастливая — ты и представить себе не можешь. Это один из лучших моментов моей жизни.

Один из лучших моментов жизни? В отеле Питера? Да ты еще так многого не видела. Какие в мире места есть, какие города…

Я подхожу ближе и, остановившись прямо за ней, опускаю ладони на перила. Ярослава продолжает стоять, как стояла, разве что плечи немного напрягаются.

— Хочу задать тебе вопрос.

— Задавай, — непривычно тихо отвечает она.

— Ты Сойке ничего не сказала, когда он вел себя, как полный урод, а мне за одно случайное касание сумкой так много выслушать пришлось. Почему?

Ярослава вздыхает.

— Если скажу, ты можешь не то подумать.

— Скажи. Обещаю подумать то самое.

Она тихо смеется, и я тоже. Ее волосы, растрепанные ветром, касаются моего лица.

— Я еще до того, как ты меня сумкой огрел, в фитнесе как-то коктейль тебе делала. Старалась и была очень вежливой, а ты даже взгляда от телефона не оторвал. Меня это очень обидело.

Во второй раз за вечер она меня удивляет. Так вот оно что? То есть не один я был с ней знаком до нашего первого официального столкновения.

— Извини. У меня так бывает иногда — отключаюсь от внешнего мира. Это не имеет к тебе никакого отношения.

— Да я уже не обижаюсь. Надеюсь, ты больше не думаешь, что я идиотка, которая набрасывается на незнакомых людей без повода.

— Я и раньше так не думал.

— Да ладно, — фыркает она, но не так как обычно. Тихо и без вызова. — Думал и еще как.

— Даже если и думал, то ошибался. На самом деле ты очень… — Я запинаюсь, пытаясь подобрать нужное слово, но как ни стараюсь — ни одно из приходящих на ум определений ей не подходит.

— Так какая я? — переспрашивает она и поворачивает голову.

Наши глаза встречаются. Так близко к ней я находился лишь однажды, когда поцеловал ее на той обшарпанной кухне.

— Иногда мне кажется, что я давно тебя знаю, но успел забыть, — выходит меня до странности сипло. — Если поцелую, не будешь обвинять в изнасиловании?

Она молча мотает головой, к счастью, достаточно быстро. Наплевать, будет ли у нас что-нибудь после этого, или мне придется уехать домой с мучительным стояком. Юношество с лихвой забирает меня в свои ветреные сети. Я пропускаю ладонь в ее волосы и, потянув к себе, обхватываю ее губы. Сердце колотится, как бешеное, а по венам растекается упоительное счастье, когда она отвечает. Жадно, с языком.

Теперь я понимаю, что в тот вечер, когда состоялся наш первый поцелуй, Ярослава действительно ничего не хотела. Потому что когда она хочет, то не сдерживается, а ведет себя так, как сейчас: жмется нетерпеливо, пытается ощупать везде, где дотягивается руками, и даже пару раз больно дергает меня за волосы. Видно, что в вопросах интима она не слишком искушена: в движениях нет ни опытности, ни соблазнительности, зато есть много страсти и искренности. Сцена между нами не имеет отношения к голливудскому кино, где каждое движение выверенное и красивое. Она скорее из авторского: до предела честная, а потому местами сбивчивая и неловкая.

— Не очень я целуюсь, да? — шепчет Ярослава мне в скулу, чтобы через секунду вновь со страстью впиться в мой рот.

Крепче стиснув ее талию, я мотаю головой. Дурочка. Отлично ты целуешься. Лощенных поцелуев в моей жизни было с избытком, а вот таких, чтобы до дрожи и взахлеб — по пальцам пересчитать. Ни на что другое бы сейчас не променял.

— А ты классно целуешься… У меня кожа вся мурашками покрыта… А еще жарко и трясет… Чувствуешь?

Да, я чувствую, и от этого хочу ее еще сильнее. Эта бешеная химия одинаково поразила нас обоих. Я едва сдерживаюсь, чтоб не дать волю рукам и не задрать ее платье. Сдерживаюсь, потому что слишком проникся тем, что она другая, и не хочу все испортить раньше времени. Если дойдет до секса, то пусть это будет ее решением. Про мою готовность она в любом случае все поняла — стояк ей уже минуты две в живот упирается.

И стоит мне подумать о том, что я готов простоять здесь хоть всю ночь, из номера доносится стук. Мое затуманенное сознание с трудом вспоминает, что это наверняка принесли наш заказ… Салаты, крабов… Или утку? А еще шампанское в придачу… Или что я там заказал.

— Это еду принесли, да? — Ярослава отстраняется первой. Глаза, как две огромные светящиеся планеты, щеки раскраснелись. Красивая донельзя. Может быть, даже самая красивая их всех девушек, что я видел.

— Да, — киваю я, быстро поправляя топорщащуюся ширинку. И сообразив, добавляю: — Пойду открою.

Прибывший официант, как нарочно, не торопится и устраивает из своего появления самый настоящий перфоманс: медленно, словно черепаха, закатывает в номер тележку с подносами и еще медленнее выставляет тарелки на стол, с видом фокусника открывая крышки над каждой.

Еда — это последнее, что сейчас меня интересует. Я хочу продолжить то, что делал недавно: держать с руках подрагивающее девичье тело, заражаясь жаждой жизни.

Когда парень намеревается вынуть шампанское из ведерка со льдом, я торопливо протягиваю ему чаевые.

— Его я сам открою. Большое спасибо.

— Вот это да-а-а! — восхищенно восклицает Ярослава, когда дверь за ним наконец захлопывается. — Прямо как в «Красотке»! Помнишь эту сцену?

Я киваю, хотя на деле конечно не помню. Этот фильм в школе смотрел и то не до конца.

— А шампанское ты для чего заказал? — В ее радостный голос закрадывается подозрение. — Споить меня решил?

Я беззвучно смеюсь. Такая она… Лед и пламя. Только что проглотить меня была готова, а через секунду набрасывается с обвинениями.

— Я заказал на случай, если тебе вдруг захочется продолжить веселье. Без всякого умысла. Можно вообще его не открывать.

— Извини, — бормочет Ярослава, опустив глаза. — У меня бывает иногда. Ничего такого я на самом деле не думаю.

Улыбнувшись в знак того, что принимаю ее извинения, я киваю на стол.

— Будешь кушать? У них здесь неплохая кухня. Надо попробовать, пока не остыло.

Тяжело быть джентльменом, когда больше всего на свете хочется отмотать время назад и вернуться в момент, на котором нас прервали. Еда и разговоры — это хорошо, но точно не прямо сейчас.

— Мне почему-то есть не хочется, — произносит Ярослава, розовея и отводя глаза в сторону.

Внутри меня зреет ликование. То есть среди нас я не один такой… Голодный и не голодный одновременно.

Без слов отодвинув журнальный стол, я опускаюсь на диван и взглядом показываю ей присоединяться. Ярослава понимает все даже лучше, чем я ожидал: не пряча улыбки, перекидывает ногу через меня и устраивается на коленях. Член, не успевший обмякнуть, напрягается до острой ломоты, и сдерживать руки уже нет ни малейшей возможности. Я обхватываю ее ягодицы под задравшимся платьем, тронув узкую полоску стрингов, и жадно присасываюсь к ее рту. Зря она, наверное, так лихо все сделала. Все планы сдерживаться и не торопиться летят в трубу. Такая она жаркая, страстная, и задница выше всяких похвал.

— У меня еще один вопрос, — хриплю я, сильнее вдавливая пальцы в упругую кожу.

— Спрашивай.

— Можно тебя трахнуть? Я хотел не торопиться, но ты же сама чувствуешь… Еще пара минут в такой позе, и член разорвет.

Ее дыхание обрывается, становясь напряженным, а тело каменеет. Я интуитивно чувствую, что это дурной знак, но даже это не подготавливает меня к услышанному секундой позже:

— Ты не обижайся только… Я хочу, но мне страшно. Просто у меня еще ни разу не было.

Сказать, чтобы я удивился — это все равно назвать сибирские морозы легким минусом. В смысле, ни разу не было секса? Нет, я сразу понял, что опытной ее не назовешь, да и не похожа она на ту, кто будет из койки в койку прыгать… Но… Чтобы вот так, ни разу? Ей ведь уже двадцать два, и красивая, на загляденье. Как вышло, что этого не случилось ни на школьном выпускном, ни на какой-нибудь вечеринке в универе?

— Чего ты замолчал? — спрашивает Ярослава уже громче и заглядывает мне в глаза. — Испугался?

Мотнув головой, я глажу ее поясницу. Не испугался, конечно, просто немного… Прифигел. И да, осознал степень ответственности, ложащуюся на мои плечи.

— И как так вышло? — стараюсь говорить мягко, без нажима или претензии. Просто мне действительно нужно понять, ждала ли она того самого, с кем могла бы пройти рука об руку всю свою жизнь, либо осталась девственнице по нелепой случайности. Если это первое, то с сексом однозначно стоит погодить.

— А что, это преступление какое-то? — звучит уже с вызовом.

— Любишь ты принимать мои вопросы в штыки. Я к тому, что ты давно совершеннолетняя и очень красивая… Поэтому и удивляюсь, как так вышло.

— Я вообще-то замуж выходить не собираюсь, говорила тебе вроде, — буркает она, убирая ладони с моих плеч. — И хочу всю жизнь посвятить помощи животным. Так чего удивляться, что мне не до секса было?

Кажется, она обиделась на мой вопрос, ну или пытается сделать вид, что обиделась. Поэтому я прижимаю ее к себе крепче. Чтобы меньше думала.

— Но сейчас-то ты у меня на коленях сидишь, а минутой раньше сказала, что не против попробовать. Намерение помогать животным никак не мешает иметь личную жизнь.

— Да ты мертвого достанешь, философ, — бормочет Ярослава, уставившись в сторону. — Я решила, что не буду заниматься сексом после того, как меня друг отца облапал. Мерзко очень было… Я тогда мелкой совсем была и ничего не понимала. Зачем он мне под майку лезет и губами своими всюду тычется. Казалось, это игра какая-то… Только пару лет спустя узнала, чего он на самое деле хотел.

Я застываю, как истукан, в очередной раз не в силах поверить в услышанное. Друг отца? Это же сколько лет ей тогда было? Родители ведь ее совсем маленькой бросили.

— А… — Я старательно подбираю слова, чтобы не ранить ее сильнее. — Он тебе ничего не сделал? В смысле…

— Нет. Я, помню, вырвалась и убежала. Почувствовала, что неправильное что-то происходит.

— А родители? Ты им сказала?

— Маме. — Она по-прежнему на меня не смотрит, только румянец на щеках заметно густеет. — Она не поверила. Сказала, чтобы глупостей не болтала.

Я сдавливаю челюсть так сильно, что виски начинает ломить. Если и есть в мире человек, которого я ненавижу в этот момент больше, чем извращенца, посмевшего приставать к маленькой девочке, то это ее кукушку-мать. Для чего вообще становиться родителем, если тебе наплевать на собственного ребенка?

— Ясь. Посмотри на меня. Пожалуйста.

Пожевав губу, она поворачивается. Глаза, к счастью, сухие, но лицо по-прежнему пунцовое. Видно, что воспоминания не дались ей легко. Блядь, вот как так? Кому-то в жизни достается все: деньги, курорты, престижное образование и родители, дующие в задницу, причем подчас совсем незаслуженно, а такой, как она — наивной и честной, еще ребенком пришлось столкнуться с безответственностью самых близких людей, да еще и вытерпеть домогательства педофила.

— Секс — это хорошо и совсем не мерзко, — говорю я тихо, но твердо, чтобы наверняка поверила. — Тот мужик — больной ублюдок. Не стоит лишать себя из-за него радости жизни.

Вот теперь ее глаза начинают блестеть. Но не плачет, умница.

— Я знаю.

— Секса не будет сегодня, ладно? Давай кое-что другое попробуем.

Влажный блеск из ее глаз моментально пропадает, и Ярослава улыбается почти с любопытством.

— Что?

— Закрой глаза. Сможешь мне довериться? Только если не понравится — не вздумай меня бить. Просто скажи — и я остановлюсь.

Она кивает и, слегка покачнувшись, закрывает глаза.

Собственный стук сердца перемещается в виски и долбит там. Дело уже не в сексе, совсем не в нем. Дело в ней и во мне, как в человеке, получившем возможность исправить дефекты ее прошлого.

Потянувшись вперед, я осторожно касаюсь губами ее шеи. Теплая, нежная и пахнет весной.

— Приятно, — шепотом отчитывается Ярослава.

Я целую ее еще, всего в паре сантиметров, трогаю пальцем тонко бьющуюся вену и целую ее тоже. Приучаю ее тело к себе и заодно стираю призраков из прошлого вместе со всем, чего не должно было случиться.

— Еще.

Улыбнувшись, я провожу подбородком по вырезу ее платья, слегка оттягивая его вниз. Ярослава заметно напрягается, вытягивается позвоночником, но ничего не говорит.

— Не бойся сейчас, ладно? И не стесняйся. Глаза держи закрытыми.

С кивком головы она тихо сглатывает. Помедлив, я подцепляю пальцем ткань, прикрывающую ее грудь, и медленно тяну вниз. То, что под ней нет лифчика, я давно понял, но вид небольших идеальных округлостей со светло-розовыми сосками все равно застает меня врасплох. Сексуально до безумия.

Ярослава глубоко и часто дышит, но глаз, как уговаривались, не открывает. Член, зажатый под ее бедрами, снова начинает сводить. Его история о педофиле, похоже, не так сильно проняла.

Стараясь не действовать слишком напористо, я обхватываю ее сосок ртом. Тихий стон Ярославы звоном отдается в теле, заставляя кровь нагреваться еще больше. Вкус ее кожи ощущается здесь сильнее, и мне приходится стараться, чтобы не слизывать его слишком жадно. Сейчас мне нужно думать, прежде всего, о ней, а не о себе.