102

Если папа и понял, где мы так задержались, то вида не подал.

Уверена, у меня всё было написано на лице. Впрочем, у него тоже: он едва скрывал улыбку, и Яр ему нравился. А я… не знаю, что мне было важнее: его одобрение или его улыбка, которую я видела так редко, но не сегодня.

— Пап, это не мясо, это поэма, — едва дыша после добавки, отвалилась я к спинке стула. — Сегодня ты превзошёл самого себя.

— Ничего не могу сказать в сравнении, — так же без сил развалился Яр, — но вкуснее я давно ничего не ел. А мне наивно казалось, что я тоже кое-что умею на кухне, но вижу, мне ещё учиться и учиться.

— Только не говори, что ты умеешь готовить, — не сдержалась я.

Он должен был ответить что-то вроде: «Видишь ли, милая, когда людей создают парами, как единое целое, а потом делят, то там, где у одного выемка, у другого — выпуклость. Закон природы».

И я бы даже простила ему некую вычурность и многословность, но он ответил, как в финале хорошего романа — то, что от него ждут, но не так, как ждут:

— Умеею ли — это вопрос вкуса, а вот люблю ли — да. Но я надеюсь, рецепт этого мяса — не тот, что передаётся от мастера ученику, достигшему совершенства?

— Могу взять тебя в ученики, — улыбнулся мой папа, почесав бороду, как сенсей, — а там посмотрим. Я прыснула от смеха. — Но сегодня и правда особенный день, — посмотрел он на меня, на Яра и ничего не стал пояснять.

— Ну а теперь время плохих новостей, — сказала я. — Ярослав закрывает «Альфарм».

Он же понял, что это месть за «мышь»? Надеюсь, да, потому что Тропинин открыл рот, чтобы, видимо, возразить, что он не виноват, но тут же закрыл.

— Как антикризисный менеджер, — тут же выбрал он правильный тон, деловой и нейтральный, — которого наняли дать оценку жизнеспособности компании, увы, я вижу лишь один выход из ситуации — объявить «Альфарм» банкротом и закрыть.

— Мне кажется, это нужно было сделать ещё года три назад, — сказал мой отец, — а то и раньше, когда пациент был скорее жив, чем мёртв, но я не эксперт, поэтому пусть хотя бы так. А ты что думаешь? — посмотрел он на меня.

— Что надо искать работу. — Хороший секс и вкусная еда делали меня беспечной.

— Уже что-нибудь присмотрела? — спросил меня такой же потерявший бдительность Яр.

— Да. Нашла работу своей мечты, — выдержала я театральную паузу, дожидаясь полного внимания мужчин. — Переворачиватель пингвинов. Не уверена, что меня возьмут, — претендовать на одно из двух мест в мире, конечно, очень амбициозно. И немного пугает, что это всё же полярная станция в Антарктиде, но, думаю, я бы смогла.

— И в чём заключается работа? — спросил папа.

— После взлёта и посадки самолёта обходить аэродром и ставить на ноги пингвинов, которых звуковая волна переворачивает на спину.

— А сами они подняться не могут? — удивился Тропинин.

Я довольно улыбнулась: попался. Я именно этого и ждала.

— Проблема в том, что в природе не бывает ситуаций, когда пингвину пришлось бы упасть на спину, поэтому да, они не могут. И человек исправляет ситуацию, которую сам и создал. Но вы представляете, как это прекрасно: целыми днями поднимать пушистые задницы и чувствовать себя спасителем мира. Никакого стресса, никаких заявок, только пингвины и вечная мерзлота.

Момент не хотелось портить. Каждый задумался о своём.

И лично я — о том, что, как бы не выглядела снаружи: довольной, беспечной, улыбающейся, — в душе сейчас я была похожа на опрокинутого навзничь пингвина, и виной тому опять был Шестов.

К старой боли добавилась новая. Но сейчас я была зла как никогда.

Нет, я была в ярости.