60

— Хорошо горит, — сказал Толик.

Мой сосед, любитель Высоцкого, Любэ, Петлюры и напитков собственного изготовления, которые гнал в кухне через стенку от меня, протянул руки к огню.

— Неплохо, — последовала я его примеру. — Простите, я вас разбудила, наверное.

— Да, ничего. Андрюха чего натворил? — потёр Толик ладони друг о друга и снова подставил огню.

— Угу, — кивнула я. — Ушёл. К бывшей.

— Понял, — ответил Толик. — Вопросов больше не имею.

Он достал из внутреннего кармана и протянул мне початую бутылку.

Я отказалась.

— А я, пожалуй, выпью, — сказал Толик. — Ну, за душу раба божьего Андрея, — набожно перекрестился он, выдохнул, отхлебнул с горла, не поморщившись. И застыл в позе истинно скорбящего.

И вот теперь мне действительно полегчало.

Над городом в мутной рассветной дымке висело солнце. И я была рада, что устала, иначе разнесла бы в пух и прах всю квартиру.

Я отключила телефон, и весь следующий день спала. Спасибо Шестову, что бросил меня в пятницу, и у меня было целых два выходных дня, чтобы прийти в себя.

Но двух дней было мало. Безнадёжно мало.

В понедельник утром я позвонила нашему милейшему директору и сказала, что заболела.

— Возможно, это вирус Эбола, — сказала я в ответ на его невысказанный вслух вопрос «Чем?». — Но не исключаю лепру. Так что навещать меня категорически не советую.

Директор растерянно крякнул, но дал мне неделю, а если потребуется, две, вылечить свою лепру, и не стал выяснять, где я могла контактировать с заражёнными бабуинами, летучими мышами, и когда успела посетить Центральную Африку или один из четырёх российских лепрозориев.

Кто бы ни звонил, ни писал, ни стучал в дверь — неизменно отправлялся мной в игнор или чёрный список. Я никого не хотела, не могла и не собиралась ни видеть, ни слышать.

Дни и ночи, лёжа на диване в полуразрушенной гостиной, я пялилась в потолок, изводя себя мыслями, что я упустила. А когда отключалась в забытьи, что никак нельзя назвать сном, каждый раз приходила в себя с ощущением, что часть меня ампутировали. Без наркоза, анестезии и антисептика. Наживую. Эта рана не заживала. И боль не проходила.

Без мужского плеча, что я ошибочно считала надёжным, мне не за что было ухватиться, и я вязла в трясине собственной жизни. Задыхаясь. Погружаясь всё глубже. Идя ко дну.

К концу второй недели я подумала не о том, что кормить меня больше некому, от меня воняет, а немытые волосы липнут к подушке, я подумала о людях, что на меня рассчитывают, ждут товар, надеются на премию и в принципе ни в чём не виноваты, ведь я в компании единственный закупщик, поэтому сгребла себя с дивана, отмыла, одела и в следующий понедельник вышла на работу.

Кажется, Вольтер сказал: «Работа избавляет нас от трёх великих зол: скуки, порока и нужды».

Видимо, его никогда не бросала женщина, иначе он обязательно добавил бы что-нибудь про душевные раны, и мне пришлось опираться исключительно на собственный опыт.