87

— У тебя ремонт? — стоял Ярослав, мать его, Романович посреди моей полуразрушенной гостиной.

— Ненавижу ремонты.

Филька, что пришёл со мной, тёрся о ноги. Тропинин присел, чтобы его погладить.

— И это не то, что ты думаешь, — сказала я.

— А что я думаю? — тискал он довольного вниманием кота.

— Ты мне и скажи.

— Хорошо, — легко согласился он. Разогнулся. — Я думаю, что не заслуживаю прощения, но в этот раз я не сдамся.

— …

Он засунул руки в карманы, пока я его разглядывала.

— Это какой-то рандомный набор слов или мне надо искать в них смысл?

— Ты думаешь, я слился, остался со своей девушкой. Что ты была нужна мне на одну ночь.

— Мне помнится, ты настаивал на второй, — усмехнулась я.

— Мне нужно было всё рассказать тебе ещё там, ещё тогда. Я должен был просто всё тебе рассказать. И было бы всё иначе. Но я самонадеянно решил, что тебя это не касается, что это мои проблемы. Решил, что у меня есть на них время, а его… — он развёл руками, — не было.

— О чём ты говоришь, Яр?

— Можно? — он показал на початую бутылку вина, что осталась на столе после нашего с Настей застолья.

— Да, сейчас принесу бокал, — пошла я на кухню.

Пить я больше не собиралась, но, сбитая с толку его вдохновенной речью, машинально поставила на поднос два бокала, достала из холодильника тарелку с закусками, сыр, фрукты.

В стену три раза постучали.

Тук! Тук! Тук!

Я отметила звук скорее машинально: все мои мысли были заняты другим.

Заметно хромая Яр пришёл, чтобы мне помочь, но я промолчала.

— Это что? — удивился он, нарезая на дольки яблоко, когда снова раздался стук.

— Это Толик, — ответила я, — мой сосед. Проверяет, всё ли у меня в порядке. Мне надо ответить, или следующими будут три звонка в дверь.

Я один раз ударила кулаком в стену.

В ответ тоже раздался один удар.

«У меня всё в порядке». — «У меня тоже».

— Интересная у вас азбука Морзе, — сказал Тропинин, подхватывая поднос.

Рассказать ему, что эти три коротких удара в стену порой были для меня единственным, что помогало прожить день? Давали понять, что я важна, нужна, я не одна, есть человек, которому не всё равно, если я не вернусь или не проснусь.

И, может, для кого-то он был просто сосед — для меня друг.

Когда ему было плохо, Толик болел или пил, я была единственным человеком, который приносил ему продукты и поил горячим чаем с малиной или холодным рассолом (по обстоятельствам) — и он знал, что тоже кому-то нужен.

Это был странный симбиоз двух совершенно разных и, по сути, чужих друг другу людей, с разных сторон от несущей стены обычной хрущёвки, но я бы плюнула в лицо тому, кто посмеет сказать, что он никто — просто старый алкоголик.

Да, для мира за пределами наших квартир он был помятым жизнью человеком с пустыми бутылками у порога и запахом, от которого отворачивались при встрече. Для них он был неудачником. Но они видели только оболочку, пропитанную горьким дымом и самогоном.

Они не видели, как эти порой дрожащие, в синих прожилках руки могли починить что угодно: от дверной ручки до микроволновки. Не слышали, как его хриплый, прокуренный голос читал мне вслух Высоцкого, когда я не могла оторваться от подушки. Не знали, что в ящике его кухонного стола, под пачками «Примы», лежит потёртая фотография дочери, которая уехала «насовсем» пятнадцать лет назад и чей номер телефона больше не отвечает.

Его три удара в стену были для меня честнее тысячи громких слов «друзей», которые звонили, только когда им что-то нужно. А его молчаливая забота в виде очищенной от снега машины утром — дороже любого подарка «для галочки». Мы не лезли друг другу в душу, не устраивали исповедален. Мы просто... были. Два островка в разных океанах одного и того же одиночества, которые иногда подавали друг другу сигналы: «Я на месте. Держись».