Глава 27 · Любимый папенька

Я валялась на топчане, сколоченном из поддонов, заваленным разным барахлом, лопала вкуснейшие пирожки, которые госпожа Туктукберг мне дала с собой, и втыкала в Пасину звонякалку.

«Так что, мне тебя ждать?» — всплыло сообщение от абонента под кличкой «любимый».

«А ты не заедешь за мной?» — нераздумывая ответила я.

Он завис на несколько минут, прежде чем напомнить:

«Раньше ты сама приходила на наше заветное место. Или ты забыла где оно?»

— Я этого даже не знала, — хмыкнула я вслух.

У Русика тачка. Отличный такой «Вовер», это я уже узнала, пролистав Пасину ленту. Однако «любимая» девушка мажора ходила на «заветное место» пешком. Высокие отношения, ничего не скажешь. «Я люблю тебя не ради твоих денег и тачек!» — казалось, вопила Пася, как только могла вопить. В том числе подрабатывая официанткой. А парню было редисочно на эти вопли.

«Я просто подумала, — набрала я небрежно, — тебе ж несложно. Ну, если человек любит другого, то он о нём заботится насколько может. И я поняла, какой же эгоисткой я была! Прости, любимый!»

И рожицу. Влюблённую рожицу с органами по перекачке крови в глазах.

«Да ничего, я не сержусь» — самодовольно отозвался кретин.

«Вот, и я решила исправиться. С сегодняшнего дня я дам тебе возможность обо мне заботиться: подвозить меня, баловать подарками, приглашением в рестораны. Знаешь, я даже не буду возражать, если ты мне нормальные шмотки купишь. Ну или поговоришь со своим папенькой, чтобы он меня на нормальную работу взял. Прости, что раньше я совершенно не думала, каким ты себя козлом чувствуешь, когда из-за моей гордости не можешь нормально позаботиться о своей девушке. Люблю тебя. Жду».

И рожицу с перекаченными губёшками, сложенными в куриную жопку.

Руслан на том конце, очевидно, пришёл в полный восторг от моей сознательности. Восторг был настолько мощным, что ответа мне не пришло.

Ну и чудненько!

Я порылась в вещах моей подопечной, нашла кожаную чёрную юбку, обрезала с неё лишние воланы, превратив в задорный миник, едва скрывающей задницу, ополоснулась в душе (а что б не воспользоваться возможностями), растёрла тело колючим от старости полотенцем, надела свежее бельё, футболку и юбку и принялась сушить волосы.

Дверь распахнулась, треснувшись о притолоку, и показалось оно.

Ну не могу я называть мужчиной нечто со смешанными вторичными половыми признаками. Грязная, заляпанная жиром майка не скрывала волосатого брюха, сиськи были бы что надо, если бы не прилепились к мужскому телу. Небритая щетина выглядела ни разу не сексуально. Глаза провалились куда-то внутрь синих мешков. М-да. Алкоголь — это зло.

— Ты на работу, дочь? — промычало вошедшее. — У тебя нет секариков двадцать… Я искал, но не нашёл.

Обернувшись и завязывая волосы в хвост, я мило захлопала глазками:

— Нет. Я больше на работу не пойду, пап. Мне учиться надо.

— А чё? Уволили? Я же говорил, надо было лучше…

— Не уволили, — я забросила рюкзак за спину. — Просто: зачем? У меня же такой чудненький, добренький папочка! Мужчина в семье. Ты же позаботишься о своей маленькой школьнице, да, папуль? А я обещаю хорошо учиться и радовать тебя прилежанием в школе.

Подошла и потрепала его обрюзгшие брыли. Чмокнула в лоб.

— И да, папусик, тебе в душ надо — воняет, как от козла. Дохлого. Уже неделю как. И на пробежку. Тебе скоро место в общественном транспорте начнут уступать, а то и скорую вызовут, решив, что ты уже рожаешь. Чмоки-чмоки! Я гулять. А ты пока вымойся, приведи себя в порядок, почини стиралку и приготовь чего-нибудь на ужин — буду поздно.

И я бодро потопала в коридор.

Резкая боль пронзила мозг, взорвалась брошенным гарпуном — папаня, схватив меня за хвост, рванул на себя, а потом швырнул в стенку.

— Ты как с отцом разговариваешь, паскуда? — зарычал, угрожающе двинувшись на меня.

— Не надо, папочка, я больше не буду, — запищала я, сжимаясь в комочек и закрывая руками лицо.

Всхлипнула. Он ударил меня ногой и… Оказался втиснут в противоположную стену.

— Сказала же: больше не буду! — заревела я, брызгая в его лицо слюной. — Ты чем слушаешь, папаня? Если тебе ухи не нужны, так, может, оборвать?

Я даже не подозревала, что глаза у Пасиного отца могут настолько широко открываться! В вытаращенных шарах я увидела собственную жуткую, клыкастую, рогатую морду, с раздвоенным змеиным языком, с раздутыми ноздрями, с пастью, которая могла бы откусить половину папеньки. Остро запахло мочой.

— Доченька, ты… ты чего⁈ — в ужасе заблеяло перепуганное и тоненько заплакало: — Прости, прости, я не хотел.

Ну да, увидеть мантикору лицом к лицу — не всякий выдержит. Даже храбрецу будет тяжко, а уж такому трусу, как папенька… Я переметаморфнулась обратно. Улыбнулась.

— Ну и ладушки. Просто больше не делай так, и всё будет осеюшки! Я ж тебя люблю, папуль!

Он икнул.

Я направилась вон, на пороге обернулась и мило уточнила:

— Ты же помнишь про котлетки, да?

— К-какие к-котлетки?

— Люблю котлетки, понимаешь. Я утром вернусь, а ты пока побрейся, вымойся, переоденься в чистое, полы помой, ну и… котлетки сваргань. С макарошками. А работу искать завтра будешь, сегодня уже поздно, отдохни, так и быть.

И вновь облизнулась раздвоенным змеиным языком. Папаня дёрнулся. Нервный он какой-то.

— Ты услышал меня, папуль?

— Пася, но… я не могу! Как подумаю о смерти твоей маменьки… это такое горе, такое… как я могу работать, жить, заботиться о себе, когда её больше нет? — он понемногу приходил в себя, его ноющий голос окреп и начал набирать обороты. — Я резал бритвой кожаные ремни…

Я подхватила его хвостом скорпиона, подняла, вгляделась в багровеющее от удушья лицо:

— Папенька, — произнесла громко, но нежно, — я тебя, конечно, очень люблю. Но ещё я люблю себя. У тебя померла жена, до встречи с которой ты жил вполне себе, а у меня — мама. Ты можешь жениться на другой женщине, а у меня другой мамы никогда не будет. Ты не хочешь подумать обо мне и о моём горе?

Отпустила, и тот рухнул тяжёлым кулем на грязный пол.

— Я маленькая девочка, пап. Тебя не было шестнадцать… или сколько там лет. Не было твоей заботы, защиты, поддержки, любви. Я устала её ждать. В общем, так: или ты становишься мне и папой, и мамой, зарабатываешь, готовишь, покупаешь стиралку, приводишь дом в порядок и вообще, либо тебя не будет. Совсем. Нигде. Ты понял?

— Ты мне угрожаешь? — недоверчиво прошептал тот.

— Нет, папуль, ты что! Просто, понимаешь, гормоны. Я же подросток, ты разве не заметил? Всякие там «ПМС» и вот это всё. А ты меня бесишь! Когда бухаешь — бесишь, когда хнычешь, как ребёнок, когда лодырничаешь. Знаешь, я тебя моим папой не выбирала, а вот родить меня — это было ваше с мамой решение. И я хочу папу. Доброго, заботливого и сильного, а не эту пакость. И когда я вместо папы вижу вот это, то сама не своя становлюсь.

И я снова продемонстрировала ему это «самая не своя».

— А когда я сама не своя, — проревела низким голосом, — то я сама за себя не ручаюсь.

И добавила, уже в милом Пасином облике:

— Я же твоя любимая доченька, пап. И я — девочка, а мы, девочки, просто ужас какие эмоциональные создания! Просто не беси меня, папуль, и всё будет хорошо. Ну всё, я побежала. Пока-пока!

Надеюсь, у Пасиного родителя что-нибудь проснётся. Не совесть, так страх. Я выбежала на улицу. До встречи с Русланом времени оставалось ещё много, но ждать в грязном, провонявшем перегаром помещении мне не улыбалось, поэтому я бодро зашагала в город. Кстати, раз уж у меня чужая звонякалка, и доверчивая Пася даже внесла в неё мой отпечаток…

Я отыскала страничку школы, где работала Юльси, нашла номер моей бывшей клиентки и набрала. Как бы так осторожно узнать, всё ли с ней в порядке?

— Здравствуйте, — прошептал детский голос, — а мама не может подойти: она плачет.

Что?

— А почему мама плачет? — уточнила я пискляво.

— Мама боится возвращаться домой: там какие-то люди страшные, — сообщил Никандрик (я, наконец, вспомнила, как зовут Юльсиного сына). — Мы вернулись с прогулки, а во дворе чёрные машины, и орки всякие, и…

— Может это не к вам? Просто орки? Мало ли их в Психербурге?

— Они едят мороженое, понимаете? Орки же не едят мороженого! Мама боится, что это пришли за ней. И мы гуляем, а на улице дождь.

Я выдохнула.

— Никандрик, — послышался взволнованный голос Юльси, — ты там с кем разговариваешь?

— А кто это говорит? — уточнил мальчик у меня.

— Скажи маме, что это тётя Глаша, — сдалась я.

Ну не пугать же бедняжку ещё сильнее, чем она уже напугана.

— Мам, это тётя Глаша, она спрашивает…

И тотчас Юльси выхватила трубку из рук сына:

— Аглая Найдёновна? — зашептала плачущим голосом. — Что мне делать? Я знаю, это люди того жуткого орка, ну помните, в «Таракани во тьме»…

— Тш-ш-ш, — зашипела я, — всё хорошо, Юльси. Не волнуйтесь. Вы можете прямо сейчас развернуться, пройти на вокзал и поехать в Быборгском направлении?

— Д-да, — неуверенно прошептала она.

— Ну и отлично. Всё решаемо, мы всё решим.

— Спасибо.

— Как только сядете в вагон, сбросьте мне номер поезда, я встречу.

Я сообщила ей название станции и сбросила вызов.

Ничего, ничего не решаемо! И рано или поздно, Ужасный до нас непременно доберётся! Интересно, а если продать «Единорога», то денег хватит на билеты для нас всех в Кенгурляндию? Может быть, на другом конце света всё же можно надёжно спрятаться?