Глава 35 · Рыжий ухажер

И он рассказал.

Триста лет назад, во время правления Великой императрицы, вспыхнул народный бунт под предводительством Льяна Страшного. Гнев был направлен против вампиров: людям не нравилось, что те бесконечно высасывают у них кровь. Вместо того чтобы послушать глас народа или провести там… ну, голосование, например, императрица бросила на подавление бунта своего лучшего полководца — графа Сурового. Цесарио фон Быборг во всём этом участвовал, конечно, и даже получил орден и заслужил внеочередную побывку, но…

На пути к дому его подстерегли побеждённые, напали и забили насмерть оглоблями.

Умирающего Цесарио слуги принесли в дом. Лайси, рыдая над телом возлюбленного, грозилась покончить с собой, и старший брат, Боэсхий обратился к своему французскому гувернёру, и, по совместительству, вампиру за помощью. Когда старший фон Быборг стал вурдалаком, он обратил младшего брата, сохранив тем самым ему жизнь.

Позднее, уже после казни Льяна, Великая драконица провела конференцию 1768 года, на которой, во избежание повтора бунта черни, было принято общевампирское решение отказаться от употребления крови, а великий хирург Тёмкин нашёл вариант решения проблемы: кровососам удаляли глазные клыки, и эта операция превращала их в обычных людей.

— Так просто? — удивилась я. — То есть, если тебе выдрать клыки…

Цесарио отпрянул, зашипел и оскалился.

Оказалось всё не так легко: спасти удалось лишь десятую часть вампиров, иначе говоря — недавно обращённых. Чем дольше подопытный нежи́л, тем травматичнее происходила операция. Так погибло большинство кровососов, а те, кто побоялся экспериментировать на своём бессмертии, попрятались в глухих местах.

— Именно тогда и был принят закон о том, что мёртвые не могут владеть имуществом, — любезно разъяснил Цесарио.

Ну и братишки фон Быборги, внезапно оказавшиеся в западне новых законов, запустили временно́й повтор и попросту исчезли, чуть подправив исторические документы: сожгли те из них, где упоминалось имя Боэсхия, от Цесарио оставили ошибочную «похоронку», и таким способом выскользнули из-под угрозы лишения клыков и вампирской сущности, став мёртвыми и по документам. Днём они отсыпались в гробах, а по ночам устрашали новых владельцев, которые утром сбега́ли со всевозможной поспешностью и отказывались от злополучного имущества…

— Вдвоём?

— Отчего ж? Всей семьёй.

— Так, ладно. С этим разобрались. Но тебя полвека назад сожгли. Разве нет?

Цесарио улыбнулся. В свете зажёгшихся уличных фонарей блеснули его точёные клыки.

— Это было неприятно. Я очень обиделся и отправился в путешествие, не желая видеть ни местных людишек, ни красоты родных мест. Впрочем, я всегда любил путешествовать, а тут ещё и обрыдло всё после сожжения.

— Понятно.

То есть, огонь против вампиров не работает. Запишем.

— А что с Лайси?

— Мы не успели её спасти, — печально признался Цесарио. — Ей показалось, что я умер, и она сбросилась с башни. Лайси всегда была чересчур поспешна в своих решениях и их исполнении.

— Ну а тогда нахрена ты постоянно напоминаешь брату о невесте, умершей триста лет назад? Потешиться муками его совести или что?

«Метаморфнуться в волка и цапнуть его наглое, самоуверенное лицо. Вот было бы здорово!» — подумала я. Но Цесарио лишь грустно покачал головой:

— Понимаешь, Глашенька, любой договор с вампиром нерасторжим. В том числе и помолвка. Пока Боэсхий верен Лайси, пока он любит её, есть шанс оживить несчастную. Так сказал учитель…

— … который повесился на боярышнике? — ехидно уточнила я.

Красавчик-вампир удивился.

— Вы и это знаете? Боэсхий рассказал? Ну да, именно он.

Я хмыкнула.

— А ты не хочешь сам оживить красотку? Это ж в тебя она влюблена беззаветно, при чём тут Бося-то, я не понимаю? Почему он должен приносить себя в жертву ради девицы, которая его не любит?

— Как ты его назвала? Бося?

Цесарио расхохотался. Его смех мне решительно не понравился: высокий, тонкий. Но мне нужен был ответ, поэтому я потерпела.

— Потому, милая Глашенька, — отсмеявшись, ответил младший брат серьёзно, — что помолвлена Лайси была не со мной. Только жених может её вернуть. Таковы правила.

— И каким образом?

Он тонко улыбнулся:

— Простите меня, но мы не посвящаем посторонних в тайны вампиров. Так что, есть у нас шанс на сотрудничество? Я помогу вам всем, чем смогу, чтобы вы смогли выполнить контракт…

— А вам это зачем?

Цесарио наклонился к моему уху и прошептал низко и горячо:

— Вы мне нравитесь. Вы такая… необычная. Яркая. Дерзкая. Будь я на месте… Боси то, выбирая между Лайси и вами, я бы выбрал вас.

— Я подумаю, — хмыкнула я. — А сейчас прошу меня простить, но мне хочется побыть одной.

Вампир стёр пальцем капельку дождя с моей щеки:

— Поверьте, он не стоит ни одной вашей слезинки!

— Я не люблю, когда моего лица касаются руки, в стерильной чистоте которых я не уверена, — бросила я холодное и сквозь зубы.

Отвернулась и вышла в дождь.

Всё стало как-то и понятнее, и не понятнее в то же самое время. Во-первых, почему Бося врал? Ну, насчёт того, что его брат умер? А во-вторых… Вот нафига⁈ Что за долбанное благородство, рыцарство прилизанное⁈ Триста лет, триста лет хранить верность бабе, которая выбрала другого, чтобы её воскресить. А зачем? Что бы она сказала «мерси» и поскакала к другому?

Самопожертвование вообще глупо. Жизнь одна, зачем её отдавать кому-то?

Я добрела до кладбища, зашла в склеп Фунахрия, прислонилась лбом к холодному камню. И вдруг подумала: а если бы не Лайси? Если бы умерла я, и Бося…

… триста лет помнил меня и любил. Триста лет тосковал бы по мне, играя во дворе на флейте и раз за разом воскрешая тот самый день…

— Это другое, — прошептала угрюмо. — Лайси его не любила.

А я?

— Глупости, Глаша, — я встряхнула головой, мазнув себя мокрыми холодными прядями волос по лицу. — Какая любовь? Любви не существует, а если и существует, то лет через пятьсот хорошего, качественного брака. Но тогда она уже называется привычкой.

И метаморфнулась в кошку. Во-первых, потому, что кошки о подобных глупостях не думают, а во-вторых…

Я выбралась из одежды, побежала по тропинке между надгробиями, вскарабкалась на кирпичную стену кладбища, спрыгнула в мокрую высокую траву и помчалась вприпрыжку по берегу реки, потряхивая лапами. Ух, дождь… Брр!

В крохотной кухоньке всё было тихо. Прокравшись по доскам пола и старательно избегая лунной трапеции, я внезапно оказалась в спаленьке, где на высокой кровати с металлическими шишечками и несколькими перинами, сложенными друг на друга, мирно почивала госпожа Туктукберг, гроза вампирьего клана фон Быборгов. Запрыгнула на лоскутное одеяло. Неудачно, чуть не сорвалась, вцепилась коготками, перехватилась, вскарабкалась и села прямо на грудь спящей старушки. Передёрнула намокшую шкуру.

Спящая госпожа Туктукберг выглядела очень уютно. Я подползла на передних лапах и куснула её в нос. Старушка чихнула и открыла глаза.

— Бусинка? — прошептала потрясённо. — Ты… ты жива…

Потянула руку ко мне, сонно моргая. Я отпрыгнула:

— Не касайся меня, — мурлыкнула тоненько. — Это — моя душа, я умерла. Если ты прикоснёшься, я снова умру.

Старушка отдёрнула задрожавшие пальцы. Глаза её сделались большими-большими.

— К-кто тебя убил? — прошипела она и принялась шарить рукой по прикроватной тумбочке, где сверкали стёклами очки.

— Никто, — мякнула я, насколько могла печальнее. — Я прыгала по склепам и сломала себе шею, я ведь ещё совсем маленькая и глупая была. Но сейчас всё хорошо: я снова стану котёнком и приду к тебе, только в ином облике. Не плачь по мне, а то у меня шёрстка от твоих слёз мокнет.

— Ты вернёшься? — жалобно переспросила Туктукберг.

Надо же! А я всегда считала, что кошки жалеть не умеют, и их сердце свободно от боли сострадания!

— Да. Скоро. Только помни, я буду совсем иначе выглядеть. Не плачь, моя милая-милая матушка! Мы скоро будем вместе. А сейчас закрывай глазки и спи.

Она послушно убрала руку под одеяло и зажмурилась, я соскочила с кровати, запрыгнула в форточку и сиганула наружу.

— Ну и зачем ты врала? — насмешливо уточнил наглый рыжий кот, валявшийся на толстой ветке старой черешни, упирающейся в окно.

Я его вспомнила: он съел мой бутерброд и оставил кучу шерсти на моей футболке, когда я приходила сюда в прошлый раз.

— Не хочу, чтобы с вашей хозяйкой случилось что-то плохое, — промяукала в ответ.

И побежала обратно в замок. Рыжик спрыгнул и последовал за мной, перепрыгивая через лужи длинными скачками.

— Хорошая идея, — промурчал одобрительно. — Но ты обещала, что Бусинка вернётся…

— Ну… Теперь госпожа Туктукберг любого брошенного котёнка примет за свою Бусинку. И всем хорошо.

— Но это ложь.

— Ой, не начинай.

Перебежав по скользкому мостику над речкой, я запрыгнула на кирпичную стену кладбища и пошла по намокшим, широким кирпичам. Рыжик последовал за мной.

— Знаешь, а ты пр-рава, — признался он протяжно. — Мне и самому неловко, когда матушка плачет… Пр-редлага-аюу пр-рямо сейчас сделать ей новую Бусинку. Мр-р.

— Это с тобой, что ли? — саркастично оглянулась я и дёрнула ушком.

— Я в этом деле хор-рош, — без ложной скромности признался кот.

А почему бы и нет? Он и правда был хорош: поджарый, сильный и такой… харизматичный… Отличная генетика для будущих котят!

Мы спрыгнули со стены внутрь, и Рыжик, вздёрнув хвост, пометил кирпичи, доказывая мне, что здоров, силён и способен к размножению. Я оценила. Призывно мяукнула и мотнула хвостом. Села на каменистую тропинку, облизывая лапку и чутко приглядываясь к действиям моего ухажёра. Мне вдруг захотелось котят. Срочно. Как минимум четверых. А лучше сразу шесть. Шесть — идеальное число. И моросящий дождик не был помехой.

Рыжик покогтил кирпичную стену, демонстрируя прекрасно сложенное, гибкое тело. И вдруг вздыбил шерсть, попятился, рыжей молнией перемахнул через стену и был таков. А надо мной раздалось знакомое:

— Аглая Найдёновна?