ГЛАВА 12
Практикум по бестиологии должен был завершить и этот день, и всю учебную седмицу, но по ощущению стал финальным гвоздем в крышку гроба психики многих моих одногруппников.
Начать с того, что материал для препарирования нужно было поймать. Материал, к слову, был очень против и кусался, плевался огнем и вообще не спешил даваться в руки, а вот дать сдачи – еще как.
Малый пламенный песчаник был тварью хоть и небольшой – с мужскую ладонь, но с премерзким характером и второго класса опасности. В смысле, если убьет, то стаей и не сразу. Зато жрать будет твой труп с удовольствием, еще и прожаривая его по всем правилам, ибо огнеплевательные защечные железы работали у бестий преотлично. Настолько, что я рукавицы себе едва не прожгла.
Фамирису – тощему, как жердь, и такому же высокому парню из группы – повезло куда меньше меня, да и всех остальных. Он так неудачно поймал свой экземпляр, что прожег штаны, причем дыра была такой, что один пояс и остался.
Впрочем, на поимке предмета лабораторной все не закончилось. Нужно было как-то запихнуть в луженую глотку бестии ряд проявляющих и нейтрализующих эликсиров. Первый показывал, точно живой рентген, строение костей, второй – нервные ганглии… Зрелище, когда у тебя в клетке ползает такая огнедышащая ящерица и сквозь ее чешую ты видишь подсвеченные внутренности, конечно, интересное. Было бы. Если бы не задание всю эту требуху зарисовать на отдельных листах.
Опорно-двигательный аппарат, нервную систему, кровеносную… А еще подписать, что и как называется, и главное – запомнить!
Ибо малый пламенный песчаник был миниатюрной копией своего собрата – большого песчаника. Бестии, высота которой в холке достигала второго этажа. И с этой тварью порой сталкивались боевые маги приграничья. И чтобы убить этакую гадину, нужно было знать ее строение. Ибо, как выяснилось, у этой ящерюги всего несколько уязвимых мест: слабые подколенные связки, расщелина меж двух грудинных костей, через которую можно добраться до одного из четырех трубчатых сердец, и подглоточный ганглиозный узел.
Конечно, все это можно было бы перечислить и на лекции, но как сказал Дроуз: «Знания, полученные руками, глазами и ушами, усваиваются лучше, чем только ушами». И оказался прав: вся наша группа отлично запомнила строение песчаника, даже если кто-то этого и не хотел!
Правда, практикум затянулся почти до самого вечера, так что когда я вышла из бестиолого-алхимического корпуса, то поняла, что испытываю самое искреннее на свете чувство – голода! Потому как его ни с чем не спутать. Оно яркое, очевидное. И всепоглощающее. Особенно котлеты, стейки, жареную картошечку, спагетти с грибочками, тефтели… Ну или хотя бы столовскую кашу. Я была непривередлива.
Сумерки вокруг уже начали сгущаться, дождь чуть накрапывал, обещая мокрую, шуршащую каплями по крышам ночь, когда я глянула на хроносы, висевшие на центральной башне. Как раз отгорал аметист. А это значило, что наступало время ужина.
К нему-то на встречу ноги сами меня и понесли, но… тут мой взгляд зацепился за черное пятно на сером фоне. На одной из веток раскидистого дуба, чья крона уже была сквозистой и побуревшей, сидел неподвижный, точно труп в склепе, ворон. И смотрел. На этот раз для разнообразия не на меня.
Взгляд птицы был прикован к аллее, по которой под прозрачным куполом, раскрывшимся точно большой зонт, шли двое. Знакомая такая парочка… Она – блондинка, он тоже – светлая голова. Причем всей империи. Его драконистое высочество Ричард вел под руку Одри. И выглядели они такими… что я, убежденная в политической подоплеке этого союза, поняла: без любви здесь не обошлось. Причем искренней и взаимной.
Я замерла, спрятавшись под ветвями рябины от ворона, который следил за парочкой таким хищным, цепким взглядом, что я разом забыла и про голод, и про ужин, и про то, что вообще-то хотела после оного спать.
Потому как если раньше эта птица дивная вызывала у меня просто подозрения, то сейчас – стойкую уверенность: она как-то связана и с невестой принца, и с покушениями. А те уже второй раз подряд заканчивались на мне. Так что хватит игнорировать знаки судьбы, пока они не стали символами. Поминальными. На надгробье.
Ибо этот ощипанный появлялся каждый раз перед тем, как со мной что-то случалось. А раз так – значит, шпион. И сейчас я выясню, на кого он работает…
Пальцы сами сложились в сложную фигуру, а перед мысленным взором возникла матрица плетения, чтобы спустя минуту с моей руки сорвался аркан и устремился прямо к ворону. Тот, словно что-то почуяв, качнулся на ветке, расправляя крылья, и сиганул.
Но ровно за долю секунды до этого моя крошечная следилка зацепилась за его обгорелый хвост. Пернатый описал круг над аллеей, зорко глядя под собой. Я замерла под рябиной, не шевелясь и надеясь, что под пестрыми, ало-багряными ветками в сумерках этот крылатый соглядатай меня не заметит. Так и вышло.
Покружив, шпион снова уселся на сук. На этот раз вяза. И продолжил наблюдать за принцем и Одри. А я – за вороном.
Когда же пара скрылась, ощипанный еще посидел немного и, каркнув для приличия, взмыл в воздух. На этот раз безо всяких облетов по дуге, он помахал во все крылья прямиком в город.
Не раздумывая, рванула за ним. Намокший от дождя подол юбки мешал, путаясь в ногах, сумка болталась на боку, стуча по бедру, воздуха порой не хватало… Но я почти ничего не чувствовала, сосредоточившись на сигнале следилки.
Когда вылетала из еще открытых ворот академии, показалось, что кто-то меня окликнул, но даже не оглянулась. Некогда.
А потом были пустеющие улочки, повороты, булыжные мостовые, площадь Двух игл – подсказала вернувшаяся память название места с погодной и часовой башнями по краям – и снова улица, проспект…
Маячок работал. Ворон летел прямо, точно стрела, не сворачивая, как иная обычная птица, заприметившая внизу лакомое яблоко или свежие объедки в помойной куче. Нет. У этого неощипанного будто была четкая цель. И находилась та в весьма богатом квартале…
Наконец я выскочила на ровную, без колдобин и ям, вымощенную булыжником улочку. Здесь дома (хотя какие дома – еще чуть-чуть и особняки!) стояли широко друг от друга и соревновались между собой, чей витраж или фасад прекраснее.
Одно из зданий, чуть попроще других, со светлыми стенами, стрельчатыми окнами, мрачнее других, и ажурными решетками ограды и оказалось пунктом приземления для моей птички.
Ворон, даже не описав круга, точно зашел на посадку в одно из открытых окон на первом этаже.
Я, остановившаяся в тени тиса, прислонившись к холодным кованым прутьям забора, дышала, как загнанная лошадь. Сердце колотилось где-то в горле, намекая, что еще немного – и все. Конец. Причем не моей слежке, а мне самой.
Но я вместо того, чтобы передохнуть, посмотрела наверх, туда, где к небу стремились штыри ограды, прикидывая, как их ловчее перемахнуть и есть ли по периметру охранный контур, когда заприметила дерево.
Высокое, вековое. Оно стояло на соседнем участке, свешивая раскидистые ветки на тот, куда так стремился ворон. А главное, к этому дереву можно было пробраться ибо забор был не кованым, а из аккуратно подстриженной туи…
Недолго думая, я пролезла в оную, а после весьма упитанной белкой взобралась на ствол и по суку, как по горке, съехала в нужные мне кусты.
И уже по ним подкралась поближе к открытому окну, у которого сидел ворон. Рядом с ним стояла вазочка, полная спелой вишни, и лежал артефакт-накопитель. И к последнему птица отчего-то проявляла больший гастрономический интерес, нежели к ягодам.
– Так ты говоришь, что Ричард уже поправился? – протянул приятный женский голос из глубины комнаты. – И с Одри под руку шел он, а не кто-то под его личиной?
– Кр-р-рыло даю, что сам пр-р-ринц, – каркнул пернатый и… ловко поддев клювом артефакт, подкинул тот в воздух и… заглотил!
Нет, я подозревала, что ворон необычный, и то, что он говорящий, не стало неожиданностью, а вот то, что он еще артефактоядный…
Но это было еще не все. Когда к подоконнику, с которого на улицу под порывом ветра соскользнула трепетная штора, подошла девушка, я зажала себе рот, чтобы не заорать.
Нет, покойников Тамаре видеть доводилось. Кимерине – и неупокойников тоже. И призраков нам обеим, но во всех случаях они не выглядели так живо, как этот. Вернее, эта. Потому как девушка, которая сейчас стояла у окна, была как две капли воды похожа на портрет. Тот самый, из новостного листка, в котором репортер так красочно описывал казнь злодейки Брианы Тэрвин.
А ворон же, меж тем, наевшись, продолжил:
– Я-то толк в иллюзиях знаю, у меня глаз на это наметанный. Вон, тебе сразу сказал, что пока не восстановишься до конца, личины бесполезно пробовать: восстанавливающийся резерв любую иллюзию будет жрать и в себя тянуть. Так и вышло.
– Да, в этом ты оказался прав, – вздохнула рыжая. – Мне еще из-за этого не меньше месяца дома сидеть…
– Ну однако, это тебя не остановило, когда ты захотела свое бывшее начальство навестить.
– Я ходила увольняться, – фыркнула Тэрвин.
– Угу, глава тайной канцелярии после твоего увольнения еще несколько дней нервно глазом дергал. К слову, мы всем отделом гадаем, как тебе это удалось? Уйти от лорда Грасса можно только вперед ногами. Хотя… Для него и смерть порой не оправдание для невыхода на задание. Поэтому я и спрашиваю: как? – каркнул, точно фыркнул, ворон и потянулся за вишней, чтобы сожрать.
А я же пока переваривала. Жаль, не ягоды, а услышанное. И пока в моей голове бешеным калейдоскопом мельтешили обрывки фактов. Выходит, Тэрвин не труп. И что еще важнее – не злодейка. И ворон – шпион, но не приспешник преступника. Тогда что же…
Пытаясь сложиться в мозаику, я услышала:
– Есть многое на свете, друг Горацио, что и не снилось нашим мудрецам…
Рыжая протянула это с печальной полуулыбкой, словно вспоминая что-то невозможно-далекое, а ворон, едва не подавившийся косточкой, обиженно каркнул:
– Я не Горацио, я Норис! Стыдно забывать имя напарника.
Он еще что-то высказал Бриане, но я этого уже не услышала. Потому как меня натурально закоротило. А разрозненные фрагменты враз сложились в единую картину!
А все потому, что не могла злодейка Тэрвин знать той фразы, которую только что сказала, живя лишь в этом мире!
А это значило лишь одно: не только меня угораздило очутиться в междумирье, в реке времени и в чужом теле. Бриане, той, которая принесла себя в жертву на эшафоте, удалось задуманное: она смогла перенестись в свое прошлое, чтобы изменить будущее, но, как и я перед тем, попала в другой мир. Мир, в котором родилась малышка Тамара Оганесян.
Только интересно, в какое время довелось жить рыжей. Судя по услышанной цитате Шекспира, разброс между нами мог быть в пару сотен лет…
Но, так или иначе, мы обе – попаданки. Или правильнее – возвращенки? И той злодейки, которой некогда была Тэрвин, ныне, похоже, нет.
Но кто-то же стоит за всеми покушениями? Не верила я, что столько всего – лишь стечение обстоятельств. А значит, есть тот, кто их организовал, исполнил, а главное – заказал!
Потому как чем опаснее игра, тем длиннее нити кукловода, который всем управляет. А судя по тому, что нападения были и на принца, то нынешняя политическая игра стоила не просто свеч. Короны.
Прозвучавшие слова Брианы, разбили на осколки воцарившуюся было на несколько мгновений тишину, которую нарушал лишь шелест дождя, и оказались созвучны моим мыслям.
– Но да вернемся к нашим влюбленным. Я доверяю тебе в умении распознавать личины, Нор. И если все так, как ты говоришь, то я рада, что Од и дракошество нашли не только покушения на свои головы, но и друг друга. И теперь вместе. А то было бы слегка обидно: я их спасала, за них, считай, умирала, а они бы взяли – и разошлись, как шов на юбке.
– М-да… Над сравнениями тебе надо поработать, – фыркнул ворон.
– Чем тебе не нравятся мои метафоры?
– Они убивают. Как минимум чувство прекрасного во мне. Ты же леди…
– Я агент. Убивать – моя работа. Хотя бы психику.
– Ты уже не агент, – напомнил пернатый. – Ты замужняя дама.
– Но привычки-то остались, – парировала рыжая, пока ее осведомитель склевывал последние вишни и, расправившись с ягодами, сыто зевая, изрек: – Ну все, я полетел на отчет к начальству, пока оно меня не ощипало.
И расправив крылья, пернатый агент упорхнул. А Бриана еще долго задумчиво смотрела ему вслед, на почти ночное небо в осколках луж, а потом все же закрыла окно.
А я наконец выдохнула и только здесь поняла, как озябла под осенним дождем. Дала задний ход, чтобы начать выбираться из кустов, и тут наткнулась спиной на стену. Живую. Твердую. Горячую. И над ухом раздалось:
– Я, конечно, знал, что выбрал девушку, которая себе на уме, с секретами, но не думал, что такими…
«С секретами…» – какой он, однако, тактичный синоним подобрал к слову «тараканы», промелькнуло в сознании. И это была единственная цензурная мысль из всех остальных, воем взвившихся в моей голове, едва я узнала голос Дира.
Остальные все сплошь были бранными. Так что мне потребовалось несколько мгновений, чтобы выцепить из этой круговерти несколько пристойных слов и, медленно повернувшись на корточках к Диру, сформулировать из них один-единственный вопрос:
– Как ты здесь оказался?
– Просто поспешил за тобой, когда ты вылетела из ворот академии пульсаром, словно за тобой гнались все твари бездны. Я пытался тебе окликнуть, но ты не слышала. Вот и решил, что стряслось что-то очень серьезное и тебе может понадобиться помощь… – спокойным тоном мужчины, который помогает впечатлительной девушке раскрутить то, что она себе успела наворотить в голове, пояснил Дир, а после добавил: – И, опережая твой следующий вопрос: да, я слышал все. Правда, теперь первый раз в жизни жалею, что не схожу с ума. Потому что это бы было самым логичным объяснением тому, чему я стал свидетелем.
Из услышанного я поняла две вещи. Во-первых, он узнал Бриану Тэрвин в лицо. Во-вторых, если я попытаюсь ему все объяснить, то мои слова будут звучать еще большим безумием, чем самая невероятная ложь. Но я не хотела обманывать инистого. Только не его.
Пальцы предательски сжались, а в горле встал ком, но я все же пересилила себя и, зажмурившись, выдохнула:
– Я знаю, что с первого мига нашего знакомства мои поступки кажутся странными, а я сама – слегка помешанной…
Произнесла и, посмотрев в глаза инистого, осеклась. Потому как «слегка», кажется, в моей фразе было лишним.
Но инистый не торопил. Не перебивал. Он терпеливо ждал, пока я соберусь с духом и продолжу.
– Да, все это так, – выдохнув, признала очевидное. – Но, поверь, я не безумна. А вот все, что со мной случилось, – чистое безумие…
И я начала говорить. О своей прошлой жизни, о том, как впервые, а потом и второй раз очутилась в этом мире, и как принимала его за книжный…
Пока рассказывала, смотрела в сторону. На мокрые листья, на кованую ограду, на небо… куда угодно, только не в глаза инистому. Потому что боялась, что увижу в них недоверие, скепсис, осуждение. И собьюсь, так и не поведав всего до конца. А мне просто физически нужно было это рассказать. Поделиться пережитым. Проговорить боль от расставания с Вильдой…
Лишь когда выдохлась, подняла лицо и, взглянув на Дира, спросила:
– Что ты скажешь?
И момент получился бы драматическим, если бы я, промокшая до нитки и промерзшая под осенним дождем до костей, после этого оглушительно не чихнула и не шмыгнула носом.
Инистый же, услышав это, как-то обреченно вздохнул и произнес:
– Я думаю, что в первую очередь нам стоит отсюда выбираться, пока ты не подхватила лихоманку и не слегла с жаром.
От такого ответа я едва не закипела. Я тут этому отмороженному на всю голову инистому душу излила, открылась, а он на мои кустовые признания – вот это предложение?
Впрочем, если против подобного мой дух протестовал, то организм был с Диром вполне солидарен. И начавший колотить озноб намекал: надо бы соглашаться… Так что пришлось кивнуть и ползти следом за инистым.
К слову, на дерево он меня подсаживал как-то весьма усердно. Да и ловил, когда я спрыгивала с ветки на соседнем участке, тоже…
Когда я прыгнула, он поймал меня на лету, сгреб в охапку так, что у меня на секунду перехватило дух. Его руки – крепкие, уверенные – обняли меня, прижали к себе, так что я враз ощутила жар горячего мужского тела. И это в такую-то холодину и мокрину!
Правда, и у меня в этот миг сердце отчего-то решило взбеситься и замолотить в груди, словно желая выломать ребра.
Я и Дир замерли. Моего лица коснулось его дыхание. Опаляющее. Порывистое. Оно ожгло мою щеку и стекло по шее в ложбинку меж ключиц и ниже… От него в груди все сжалось в тугой, сладкий узел.
А инистый все не отпускал меня, продолжая держать. Крепко. Уверенно. И так надежно, что хотелось остаться в его руках еще хотя бы на минуту. На час. На день. На всю жизнь. Да, на нее. Потому как разве что такого срока мне хватит, чтобы успеть набыться с инистым рядом.
Поймав себя на этой мысли, я медленно подняла взгляд. Он скользнул сначала по рубашке, мокрой от дождя. Потом поднялся выше к шее, упрямому подбородку, обычно плотно сомкнутым губам, которые сейчас были чуть приоткрыты и уже этим соблазняли. Так что на них я задержалась и усилием воли глянула выше. В глаза, где сейчас плясали тьма и серебро… Да так, что зрачок начал постепенно вытягиваться.
А я сама тянулась к инистому…
Его губы были так близко, что я чувствовала их тепло. Дир медленно, почти неощутимо, провел кончиком носа по моей шее, вдыхая запах каштановых мокрых волос, и от этого простого, животного жеста у меня внизу живота начал растекаться жар, а в ногах и вовсе поселилась такая слабость, что навряд ли бы я смогла устоять, если бы кое-кто не продолжал меня держать.
Казалось, время замерло. Шум дождя, падение капель с неба – все это ушло куда-то далеко, растворилось в гуле крови, стучавшей в ушах. Весь мир сузился до точки – до пространства между мужской горячей кожей и моей. До нескольких слоев мокрой ткани, которая еще немного – и, кажется, задымится.
Дир не целовал меня. Он просто держал, прижимая к себе. И этого было более чем достаточно, чтобы все нутро наполнилось дрожащим, томным ожиданием. Ожиданием того, что вот-вот его губы найдут мои, что его объятия станут еще теснее, что…
– Я тебе верю, – выдохнул инистый, и я не сразу поняла, о чем он.
– А? – растерянно выдохнула я.
– О том, что ты рассказала, – пояснил этот невозможный мужчина. – Твои слова многое объясняют…
– Например, что?
– Твои записи. – Дир был настолько невозмутим, что у меня возникло непреодолимое желание его как следует стукнуть. Или цапнуть. Но решила, что не стоит кусать руку, тебя держащую… Пока оная тебя не опустит на землю! Чтобы не упасть…
– Поясни, – потребовала я.
– Когда ты объясняла про свои сокращения. Я специально проверил все распространенные языки континента. Ни в одном не было таких слов, какие ты использовала для обозначения. И еще были моменты…
– Ну знаешь! – возмутилась я наблюдательностью одного инистого.
– Знаю, но увы, слишком мало. О тебе… И потому спрошу прямо, Кимерина Бросвир или кем бы ты ни являлась: хочешь ли быть со мной? Не из сострадания или по иной причине. Мне не нужны крохи любви. Я желаю одного: любить тебя всей своей сутью, всем сердцем, дышать с тобой одним воздухом. Принадлежать безоглядно… Но если это невозможно, то другого мне не нужно… Просто скажи…
– Почему ты молчал до этого? – вырвалось у меня. – Я уже было решила, что безразлична тебе! Тогда, в карете, ты ни словом, ни взглядом… И когда нес меня после проклятия в лазарет…
– Я не мог. Как твой преподаватель, я не имел права на чувства. Их мне не позволял устав академии…
«Поэтому сначала решил уволиться, а потом узнать, отвечает ли девушка взаимностью?!» – мысленно возмущенно вопросила я.
М-да… Мне достался очень благородный дракон. Видимо, за все те хитрости и уловки маркетинга, которые я использовала в прошлой, Тамариной жизни.
Но огорчилась ли я по этому поводу? Ни разу! Тем более, что-то мне подсказывало: на поле боя Инистый был иным. Иначе бы не выжил. И не победил. Много раз победил.
– Зато теперь я могу сделать то, что так давно хотел… Едва ли не с нашей первой встречи, – выдохнул мне в губы инистый и… поцеловал! Сам!
Его губы нашли мои и накрыли… Горячо. Яростно. Неистово. Знакомый вкус. Мята и гроза. Он сводил с ума. И я сходила. Исступленно. Отчаянно. С жадностью. Забыв все правила и принципы…
Мои пальцы вцепились в светлые волосы – мокрые, колючие, пахнущие ветром и мужскими благовониями – чуть потянули и… Дир издал низкий, глухой рык. И от этого звука по моему телу пробежала дрожь предвкушения – острая, как удар тока.
Мужской язык скользнул по моим зубам. Наглый и требовательный. И я сдалась его натиску, позволив проникнуть глубже…
Воздух уже давно закончился, но мы не могли оторваться друг от друга, ловя пульс друг друга.
Не было ничего, кроме вкуса губ, запаха кожи, мокрой ткани под нашими пальцами, которая сейчас казалась такой лишней…
– Дир… – выдохнула я, понимая: еще немного – и вовсе перестану соображать, и впилась ногтями в его шею.
И тут же ощутила, как один инистый судорожно, с наслаждением, втянул воздух, и… у него сорвало все вентили. Напрочь.
Руки. Губы. Сумасшедшие прикосновения. Я сама не поняла, как оказалась прижатой спиной к стволу дерева, судорожно обхватившей ногами торс Дира.
– Ким… ты мое безумие, – голос, от которого у меня все внутри сладко замирало, был низким, хриплым от желания. А сам инистый смотрел на меня шалым, невозможным взглядом, от которого я плавилась, а кое-кто твердел…
И я ощущала это отчетливо низом живота… Как и пальцы, что скользили чуть выше края чулка, по подвязке, выше, к кружеву панталон… Заставляя меня саму ерзать, заводя нас обоих еще сильнее… и тут…
Цокот лошадиных копыт раздался в сумерках отчетливо. Не без труда, но вернув нас в реальность. По улице проехала карета. Ее мы не видели, скрытые кустами, но слышали отчетливо: и пофыркивание лошадей, и удары кнута возницы…
Дир выдохнул, прикрыв глаза, и уперся лбом мне в лоб. А я… я не сразу вспомнила, как дышать.
Инистый медленно-медленно отпустил меня, так что я съехала с его тела и ствола на землю, и посмотрела на дракона – теперь я была точно уверена – дракона, и плевать, что там с его второй ипостасью. Он медленно открывал глаза, в которых вертикальный зрачок нехотя округлялся, а с висков исчезала вязь чешуек…
Мужской взгляд был темным, пьяным, сумасшедшим. Точно таким же, как, подозреваю, и мой.
Дир, гулко сглотнув, выругался.
– Тлен и пепел! – выдохнул он наконец, отстраняясь и проводя рукой по лицу. – Демоны подери, Ким. Еще миг, и я бы не смог остановиться.
Я молчала, дрожащими руками оправляя юбку. Щеки пылали, в ушах стучало. Потому что я поняла: не остановись инистый, я сама бы не смогла. Дир говорил, что я сумасшедшая. Так вот, он был абсолютно прав!
– Думаю, мне стоит проводить тебя до общежития, пока мы оба не дошли до того момента, после которого я буду бесчестным человеком…
«Лучше будь честным драконом и проводи меня в свою спальню!» – едва было не выпалила я, но, кажется, для кого-то была очень важна забота о моей репутации. Даже больше, чем мне самой.
Так что инистый просто прижал меня к себе, на этот раз не целуя, лишь обнимая. А я, прильнув к мужской груди, услышала, как в той бешено стучит сердце.
Мы так и простояли. Вместе. Нашу маленькую вечность. А когда наконец выбрались из кустов на улицу, то, стоя под куполом от дождя, я вдруг поняла: наша одежда почти сухая. Безо всяких заклинаний. И мало того, мне было жарко!
От мужской руки, которая держала мою. От Дира, который шел рядом, от того, что между нами было…
И мы шли по пустой улице. Вместе… словно те, кто искал друг друга веками. И наконец нашли.
А у ворот академии мы прощались долго. Молча. Лишь глядя в глаза друг другу. И только когда створки начали закрываться, пришлось идти. Спать. Потому как больше было некуда.
Правда, пока шла до общежития, думала, что едва окажусь в постели, как вырублюсь, но нет… Тишина и пустота комнаты ощущались почти физически. К тому же с Диром я как-то успела позабыть о кукловоде, организовавшем покушения, о мести за Вильду, о том, что, в конце концов, почему, когда я очнулась в палате реанимации, сестренка читала мне книгу про Одри Хайрис! Это же не могло быть коматозным бредом. Или могло? А может…
Глаза начали слипаться, словно испугавшись того числа вопросов, которым я озадачилась, и решили: нет уж, они сегодня повидали достаточно! Я не заметила, как задремала.
А утро обрушилось резко и безжалостно. Резким светом яркого солнца, лучи которого били прямо в глаза и едва не в нокаут. Я соскочила, думая, что проспала. И только схватив с вешалки платье, вспомнила. Сегодня же выходной! А еще инистый пригласил меня туда, куда мог Брандир, но никак не профессор Нидоуз. На свидание. Настоящее. Не деловое! Без подслушиваний под окнами, не на краю крыши. И даже без нападений тренворгов. Первое, между прочим, в моей жизни. В обеих жизнях. Да-да… вот так у Ким-Тамары случалось многое, но не романтика.
Так что я волновалась. И предвкушала. И паниковала-паниковала-паниковала… Как оказалось, зря.
Потому как, едва увидела Дира, все мысли вылетели у меня из головы. А с ними – и страхи.
Они забрались куда-то под золотой опад, который гонял ветер по дорожкам центрального парка столицы. Мы гуляли по ним, я рассказывала о себе, о том, как росла в доме барона, и о том, как впервые мне поставили кардиостимулятор… Дир – об адептских буднях и о службе. Казалось, между нами не было запретных тем и недомолвок.
А золотая осень меж тем заливала парк теплым, медовым светом. Воздух, уже прохладный, но еще по-летнему густой, был напоен сладковатым запахом прелых листьев и влажной земли.
Только со временем я стала замечать, что Дир порой смотрит по сторонам, словно оценивая обстановку. Казалось, что он словно к чему-то готовится.
А мы сами меж тем как-то все больше удаляемся прочь от шумных дорожек, вглубь парка. Туда, где стояла старая беседка, увитая уже пожухлыми виноградными лозами. Отсюда открывался вид на пруд, по темной воде которого лениво плавали желтые листья.
Дир остановился и повернулся ко мне. Солнце пробивалось сквозь кружево листвы и играло золотыми зайчиками в его светлых волосах, делая такие знакомые черты мягче, моложе.
– Ким, – сглотнув, произнес он мое имя так тихо, так серьезно, что я невольно насторожилась. Обычно после такого обращения мне жизнь подкидывала какую-нибудь гадость вроде дедлайна, отмены отпуска или отчисления по причине выгорания.
Я вся подобралась, приготовившись услышать, что инистый уже обручен, у него трое внебрачных детей или он евнух. Хотя, нет, с учетом вчерашнего поцелуя под деревом последнее отменяется. Но вариант с детьми становится вероятнее… Так что да, я напряглась. Потому что не может у дракона быть все идеально. Обязательно будет какой-нибудь недостаток. Характер, родственники, неучтенные трупы в подвале… поэтому да. Я приготовилась к худшему.
И совершенно оказалась не готова к маленькому замшевому мешочку цвета вишни, который инистый достал из кармана и, развязав шнурок, вытряхнул на свою ладонь кольцо.
Оно было из матового, теплого на вид желтого золота с рубином цвета осеннего заката.
– Это кольцо рода Нидоузов, – голос Инистого прозвучал хрипло. – Я понимаю, что тороплю события и стоило бы начать с ухаживаний, но… годы, проведенные в боях, научили меня: порой промедление может стоить жизни. В нашем случае – счастливой. Об этом буквально рычит что-то внутри меня. И требует схватить тебя, унести подальше ото всех и беречь… Но я обещаю, что подавлю эти инстинкты, не позволю им взять верх и в чем-то ограничить твою свободу…
– Может, не надо… – вырвалось у меня, и лицо Дира сразу же закаменело. И я поспешила добавить: – Я не про предложение, я про «подавлю»… Может, не надо давить? Внутри каждого из нас сидит зверь. У кого-то он плюется огнем, у кого-то просится на ручки и почесать за ухом. Но всем порой его надо выпускать. А про остальное – я внимательно слушаю. Продолжай.
Инистый на это вздохнул так выразительно, в духе «Я с тобой, женщина, поседею второй раз», что я усовестилась. Почти.
И, видимо, чтобы я не перебила его еще одним «не», взял мою ладонь, прижал ее к своей груди так, что я почувствовала, как гулко в ней бьется сердце, и произнес:
– Кимерина Бросвир, я не прошу тебя принадлежать мне. Я прошу… разрешить мне принадлежать тебе. Всегда. Выходи за меня.
Слезы подступили к глазам мгновенно, застилая золотой парк туманом. Я не пыталась их смахнуть. Я смотрела на лицо Дира. Серьезное. Напряженное.
Кажется, он уже готов был спросить, что сделал не так, когда я шмыгнула носом и… кивнула! Потому что была не в силах вымолвить и слова.
Будучи Тамарой, я мечтала о семье, о детях, но понимала: здоровье в этих мечтах не на моей стороне.
Дочь барона Бросвира с детства знала: она выйдет замуж не по любви, а по договору. Отец выдаст ее за того, с кем объединить капитал будет выгоднее…
Но ни в той, ни в этой жизни я и поверить не могла, что со мной случится такое… предложение руки и сердца от любимого. И я кивнула еще раз, уже увереннее, и тогда с губ Дира сорвался вздох облегчения. Кажется, он даже сам не заметил, что все это время не дышал.
А после с нежностью, будто боясь спугнуть, надел на мой палец кольцо. Оно оказалось идеальным по размеру, будто всегда там должно было быть. Рубин холодно блеснул в косом осеннем солнце.
– Да, – наконец я смогла говорить, и инистый меня обнял. Крепко-крепко. Как тот, кто никогда не отпустит. – Да, конечно, да.
Наш поцелуй случился сам собой. Не жаркий и стремительный, как вчера, не отчаянный до безумия, как на кухне, а медленный, глубокий и бесконечно нежный. Поцелуй-признание. Поцелуй-обет. Поцелуй – конец старой жизни и начало новой. И где-то высоко над нами, в пронзительно синем осеннем небе, пролетел ворон, одобрительно каркнув.
Не знаю, сколько времени мы пробыли в беседке, но опомнились, когда почувствовали: еще немного – и от этих невинных поцелуев мы можем стать родителями…
Дракон неимоверным усилием воли оторвался от моих губ, которые так идеально подходили к его, и выдохнул:
– Ким, рядом с тобой я не могу остановиться.
– Знаю, – пряча довольную улыбку на мужской груди, отозвалась я.
– Но я должен. Твоя честь – моя ответственность. И это неправильно… Вернее, очень даже правильно, просто не здесь…
– Тогда нужно было выбирать для признания место побезлюднее. Например, комнату, камин…
– То есть ресторация на вечер отменяется? – уточнил Дир.
Люблю догадливых мужчин. А одного, понимающего без слов, – просто обожаю. К тому же зачем гулять по каким-то там людным местам на каблуках, когда можно дома, босиком и сидя на коленях у своего жениха?
В пользу последнего варианта активно голосовали и мои стертые ноги. А все оттого, что кто-то хотел сегодня выглядеть как можно лучше и принарядился: лучшее платье, самые модные и (увы) новые туфельки. С каблуками! А я оные никогда особо не любила. И вообще, у меня было подозрение, что их придумала невысокая женщина, которая не хотела, чтоб ее, как покойницу, целовали лишь в лоб. А нам, всем остальным, теперь страдай.
Так что я предпочла, чтобы этих самых страданий было как можно меньше, путь – короче и… вообще чтобы Дир ничего не заметил. Но инистый оказался очень уж внимательным и, как я ни старалась вышагивать ровно, гордо, с прямой спиной, все же не выдержал:
– Что у тебя с ногами?
– Глупость. Обычная женская глупость. И туфли. И… – вынужденно признала я.
А вот чего не ожидала – так это того, что инистый не стал дослушивать, а… легким движением, заставившим меня вскрикнуть от неожиданности, подхватил меня. Одной рукой под колени, другой – под лопатки. Я инстинктивно обвила его шею, прижавшись к груди, от которой пахло морозной мятой и грозой.
– Дир! – возмутилась я. – Поставь меня обратно! Что ты делаешь? У тебя же ранения! Я же могу сама!
– Можешь, – невозмутимо согласился он, уже неся меня по аллее к выходу из парка, где должна была ждать его карета. – Но зачем? А я не желаю, чтобы, рассказывая нашим детям о дне помолвки, ты вспоминала о мозолях.
– Только о поцелуях? – хитро приподняв бровь, произнесла я.
– Вот именно, – фыркнул инистый.
А меня так и подмывало спросить этого хитреца: где он так умопомрачительно научился этим самым поцелуям. Чувствовался немалый опыт… И адептки, рассуждавшие о том, что лорд Нидоуз из-за шрамов обделен женским вниманием, просто ничего в настоящих мужчинах не понимали! Просто Дир, как настоящий человек чести, не афишировал свою личную жизнь. До меня.
Потому как на нас, пока дракон нес меня по парку, многие с удивлением оглядывались. Но мне было плевать. А Дир, кажется, ничего и никого вокруг не замечал, кроме одной девицы, удобно устроившейся у него на руках.
Он нес меня легко, будто я была не пышкой, а пушинкой. Его мышцы играли под тканью камзола, теплое мужское дыхание щекотало висок, и я сдалась. Позволила голове лечь поудобнее в ложбинке между его шеей и ключицей, прикрыла глаза…
Наверное, так и ощущается безграничное счастье.
– И к тому же, раз ты официально согласилась стать леди Нидоуз, я имею полное право проявлять заботу. Носить на руках, сражаться за тебя с демонами, заказывать ужин на двоих, чтобы ты не стояла у плиты…
На это заявление я, не открывая глаз, фыркнула, и Дир тут же добавил:
– Нет, ночной суп был бесподобен. И я бы не прочь попробовать еще, но не сегодня.
Я рассмеялась. Мне было свободно, и сладко, и безумно весело всю дорогу до кареты. Да и в ней тоже. Хотя мы старались вести себя прилично. Ну почти…
Когда мы оказались внутри, а лошади тронулись, Дир взял мою ногу, желая осмотреть мозоль и наложить заживляющее заклинание. А потом закрепить его поцелуем и… Мы как-то увлеклись.
Я откинулась на спинку сиденья, глядя на Инистого сквозь ресницы затуманенным взглядом. Ловя открытым ртом воздух и вот-вот готовая закричать от удовольствия. А это всего лишь щиколотка!
Так что, когда экипаж остановился, потребовалось куда больше времени, чтобы выйти из него, чем обычно.