Часть 12

Начать успокаиваться могу только когда оказываюсь у себя дома, где мама что-то готовит в кухне. Хотя от запаха еды тошнит, это то, за что хватаюсь мысленно словно за спасательный круг.

— Аль, ты? — доносится до меня, пока стаскиваю обувь в прихожей.

— Да, мам. Я сейчас в душ и к тебе приду.

Заперевшись в ванной, включаю воду, но в душевую кабину не захожу. Дрожь уже не такая явная, а трезвых мыслей всё больше. Итак, я по собственной воле сделала то, за что теперь ненавижу себя, подругу и мужчину, которого люблю, и с этим мне теперь жить до конца моих дней. И смиряться с тем, что уже ничего нельзя изменить, тоже мне. Я могла бы попробовать сделать вид, что ничего не произошло. Забыть обо всём, продолжить встречаться с Невским, предварительно заручившись его обещанием расстаться с Оксаной. Если он, конечно, пожелает это сделать после случившегося.

Я могла бы переговорить с Окс, сказать, что люблю Невского и что не готова его ни с кем делить. От этой мысли хочется запрокинуть голову и начать смеяться так, как никогда до этого. Чувствую, как по щекам катятся слёзы, посмеиваюсь над своей глупостью, а после… после накатывает такое блаженное опустошение, что теперь вцепляюсь в него с отчаянием утопающего.

Захожу в душевую кабину, яростно стираю с себя следы минувшего преступления и понимаю, что дошла до предела, за которым больше нет ничего.

— Аль! Ты кушать будешь? — кричит мне мама, стоит только выйти из ванной. При упоминании еды к горлу снова подступает тошнота.

— Нет, я позавтракала. Но чаю выпить приду.

На экране сотового — два пропущенных вызова, три сообщения от Невского и одно смс — от Окс. Гоню от себя мысли о том, что они так и остались вдвоём и сейчас обсуждают мой побег. Считают меня дурочкой? Я и сама наверное, думала бы так, если бы не жуткое ощущение мерзости, которую испытываю по отношению к самой себе.

«Аль, ну ты куда свинтила? Давай я к тебе заеду, обсудим?».

Над сообщением от Оксаны медитирую минут пять прежде чем ответить и решить, что пока точно не хочу с ней встречаться.

«Не нужно. Я сама тебя наберу на днях. И всё в порядке».

Вру, но Окс просто присылает в ответ короткое «Ок», и на этом оставляет меня в покое. А вот с Давидом сложнее.

«Аленький… Я дико переживаю. Ответь на звонок».

«Не молчи, пожалуйста».

«Хочу тебя увидеть и поговорить. Мы с Оксаной разобрались».

Даже предполагать боюсь, что именно кроется за этим самым «разобрались». Может, и вовсе решили и дальше быть вместе после этой ночи.

«Мне сейчас нехорошо. Давай спишемся завтра».

«Нет, Аль, пожалуйста. Не вынуждай меня приезжать и ночевать у тебя под окнами».

«Давид…»

«Можно я тебе позвоню? Ответишь?»

«Давай завтра, хорошо? Я прошу просто дать мне время до завтра».

Он берёт паузу, отвечает минут через десять, и это тоже держит в напряжении.

«Хорошо. Но завтра ты от меня никуда не денешься. Люблю тебя».

Мама кивает на стул напротив, когда появляюсь в кухне. Вопросов не задаёт, и я ей благодарна. Наливает чаю, пододвигает ко мне тарелку, командует тихо, но непререкаемо:

— Ешь.

И я послушно беру пирожок и даже умудряюсь съесть половину прежде, чем откладываю его в сторону. Хочется рассказать обо всём, но если мне стыдно даже перед самой собой, как же об этом поведать маме?

— У вас что-то случилось, — она не спрашивает, утверждает, и я киваю, отпивая чай.

— Да. Но я об этом не хочу.

— Хорошо. Трогать не стану. Но если понадоблюсь — можешь со мной поделиться.

— Спасибо, мам.

Мы сидим в относительной тишине минут пять, только слышно, как горланят на детской площадке под окнами дети, да передвигаются стрелки на часах.

— Знаешь, мы с твоим отцом ведь когда молодыми были, с ума друг по другу сходили. Поначалу, когда ты ещё не родилась, это даже не любовь была. Болезнь, скорее. Ругались порой в пух и прах, иногда мне казалось, что я его просто ненавижу. Глупая тогда была.

Она горько усмехается, прячет эти эмоции за глотком чая. Понимаю, к чему ведёт, и хоть ситуации у нас с ней совершенно разные, слова мамы отражаются во мне звучными отголосками.

— А сейчас его нет, а я бы всё отдала, если бы можно было с ним хоть день снова провести. Шёлковой бы стала.

— Мам… Дело совсем не в этом.

— Я знаю. И я тоже совсем не об этом. Просто порой стоит в чём-то помягче быть, навстречу пойти. Давид твой и мне звонил, пока ты в душе была. Плохо ему.

— Он так и сказал?

— Нет. Я это сама поняла.

Мама больше не трогает меня ни по этому поводу, ни по какому-либо иному. Начинает прибираться, моет посуду, после — занимается обедом. А я так и сижу, глядя прямо перед собой.

Не только Давиду плохо, мне тоже так противно от себя, хоть волком вой. Но мама права. Иногда стоит переступить через то, что причиняет неприятные ощущения, чтобы после стать счастливой.

С Невским мы созваниваемся уже на следующий день. Когда просыпаюсь и вижу на экране сотового два сообщения от Дава, понимаю, что мне стало легче за то время, пока мы не виделись, и теперь я улыбаюсь, читая короткое:

«Ночевать под окнами не получилось. Приехал в шесть. Жду тебя».

Встаю с постели и подхожу к окну, чтобы убедиться, что он не лжёт. И действительно вижу его Лексус внизу. Сам Давид стоит возле машины и курит. Такая привычная картина, до боли в сердце. Смотрит не наверх, а прямо перед собой, и кажется сейчас застывшим изваянием. Только подносит ко рту сигарету, делает тягу и снова опускает руку.

«Зачем так рано? Дурак ты, Невский. Через пятнадцать минут буду».

Наскоро принимаю душ и одеваюсь. В кухне перехватываю чашку кофе, после чего буквально бегу вниз, к Даву. Кажется, что он может меня не дождаться и уедет, и сегодня эти мысли пугают.

А ещё пугает своя реакция на то, о чём мы обязательно будем вынуждены поговорить. Ведь совсем не представляю, что именно решит мне сообщить Невский.

— Слава богу, — выдыхает он, когда я появляюсь рядом. Откидывает окурок от очередной сигареты, притягивает меня к себе и целует. Чувствую аромат табака на своих губах, и жадно втягиваю в себя дымную горечь.

Всё исчезает, когда понимаю, как я безумно соскучилась. По тому, что Давид рядом со мной. По ощущению, что он настолько мой. И даже вспоминать не хочу, что было позапрошлой ночью.

— Ты заставила меня поволноваться, Аленькая. Чуть не свихнулся. Передумал столько всего…

— Я тоже.

— Мне очень жаль, что я не остановился. Прости меня. Пожалуйста. Это как затмение какое-то. Вообще не пойму, что произошло.

Он говорит о том, что испытывала и я. Затмение — самое верное слово. Но сейчас, когда Давид рядом, совсем не хочется снова погружаться мыслями в случившееся. Побег ли это от реальности? Возможно.

— Ты не виноват. Вернее… не только ты виноват. Все трое хороши. Но я вообще об этом не хочу.

— И я не хочу.

Он прижимает меня к себе крепче, и я хватаюсь за одежду Невского, будто она — мой якорь. Он весь — мой якорь.

— Поедем, покатаемся вдвоём. Погуляем по центру, — предлагает Давид через несколько минут.

— Только я переоденусь.

— Не надо. Ты чудесно выглядишь.

Качаю головой и улыбаюсь. Облегчение такое острое, что чувствую его физически, оно затапливает с головой.

— Какой же ты лжец.

— Только не с тобой.

И мне очень хочется в это верить.

* * *

Мы всё же находим в себе силы поговорить об этом. Не втроём, но друг с другом. Сначала меня прорывает, когда сидим у меня с Невским в один из чудесных летних вечеров. Я просто делюсь тем, что чувствовала и продолжаю чувствовать. Он молча слушает, и мне этого достаточно. Потом и он говорит о случившемся. Рассказывает, что всего на несколько часов, но почувствовал уродливую уверенность в том, что так будет правильнее. Когда мы обе сможем быть с ним.

— Понимаю, что это потребность эгоистичной сволочи, а не мужчины. Сейчас понимаю. А тогда вдруг показалось, что вот оно — то, что решит наши проблемы.

— Секс втроём?

— Не только. Отношения втроём. Я Оксану люблю. Не как женщину, это только с тобой окончательно понял. Просто она мне родной человек, я совсем не хочу делать ей больно.

Я понимаю, о чём он. И его «люблю» в отношении Окс почти не бьёт по нервам. Почти потому — что я всё же подвержена сомнениям, хоть и пытаюсь их гнать куда подальше.

— Да. И я не хочу.

— Мы с ней поговорили. Я сказал, что хочу быть с тобой.

— А она что?

— Она всё поняла. Ответила, что видела это давно, даже когда мы с тобой были просто друзьями.

— Даже представить не могу, что Окс тогда чувствовала.

— Зато теперь всё ясно.

— Да уж…

Мы замолкаем. Не знаю, о чём думает Невский, я же испытываю потребность прямо сейчас набрать номер Оксаны и поговорить с ней обо всём. Она в данный момент — словно бы осталась за бортом. И знает ведь, что мы наверняка вместе в эту самую секунду. И как бы она ни убеждала себя в том, что всё нормально, уверена, ей тоже не по себе.

— Иди ко мне.

Давид притягивает меня за руку, понуждая подняться со стула. Прижимает к себе, утыкаясь лбом в мой живот. И делает глубокий вдох.

— Хочешь, скатаемся к Окс и поболтаем втроём?

— Неа. Я одна с ней хочу поговорить, если ты не против.

— А мне-то чего быть против? Но если что — ответственности с себя не снимаю.

Он криво усмехается, запрокинув лицо и глядя на меня. В этот момент меня пронзает какое-то особенно острое чувство, которому не могу найти названия. Наверное, оно закономерно — тревога, страх, что всё может измениться, хрупкость наших отношений. Всего так много и только рядом с ним.

Или просто предчувствую то, что совсем скоро случится? В тот момент мне совсем не хочется думать ни о чём подобном. Впрочем, совсем скоро на место опьянению придёт трезвость, когда меня с размаху окунут с головой в реальность, и она будет совсем не той, о которой я мечтала.

На дачу к друзьям родителей мы ездим не очень часто. Я — в последнее время и вовсе пренебрегаю возможностью отдохнуть на свежем воздухе. Всё время кажется, что не имею права на передышку, когда нужно учиться, искать работу, устраивать личную жизнь.

Но сейчас, когда выходим из автобуса и спускаемся по просёлочной дороге вниз к дому, стоящему в стороне от других, и я вдыхаю полной грудью чистый воздух, понимаю — это то, что мне нужно. Немного расслабиться, покопаться в цветниках, послушать пение соловья и встретить белые ночи. И не думать ни о чём плохом.

— Понастроили сколько! — восклицает мама, когда перед нами открывается вид на весь посёлок. — И откуда только у людей деньги берутся?

Нас встречают Филимоновы — их знаю с самого детства. Раньше здесь проводили едва ли не половину лета, когда то мама, то отец уходили в отпуск и возили меня за город, чтобы не дышала выхлопными газами. Дети Филимоновых давно выросли и приезжают только на выходные, потому нас, нагрянувших посреди недели на три дня, они очень счастливы видеть.

Мне выделяют ту же комнату, которую занимала всегда, когда приезжала погостить — на третьем этаже старого, но крепкого дома. Она крохотная, но уютная. С милыми занавесками на окнах, выцветшими, навевающими одним своим видом что-то позабытое, но такое важное.

«Мы добрались. Тут здорово, а ты как?»

Отправляю сообщение Невскому вдогонку к тому, которое писала, когда только села в автобус. И на которое он не ответил. Пока ехали на дачу, сотню раз проверяла мобильный, но Давид молчал всё это время. Наверное, был занят, хоть тревога за этот час, нет-нет, да и давала о себе знать.

Можно было набрать его и узнать, всё ли в порядке, но мне совсем не хотелось стать навязчивой. Так странно, раньше и думать не думала, когда звонить ему, а когда писать сообщения. Мы просто болтали и всегда у Дава находилось время и желание для этого. А сейчас боюсь, что он разлюбит и не захочет больше общаться, если поймёт, что моя компания ему в тягость. Глупые мысли, но никак не могу от них избавиться.

Накануне отъезда мы всё же поговорили с Оксаной, которая восприняла всё довольно спокойно. И хоть отказалась от встречи, сославшись на занятость, по телефону была со мной неизменно дружелюбной, а на мои попытки извиниться, что всё получилось именно так, отмахнулась, заверив, что ничего страшного в этом не видит.

Наверное, если бы не самообман, в который я так легко погрузилась, убедив себя в том, что мы действительно «в порядке», всё, что случится уже на следующее утро, было бы не настолько неожиданным. Но когда хочется солгать себе и успокоиться хоть на время, это самый верный способ. Кратковременная передышка перед тем, как всё покатится к чертям.