Часть 13

Я просыпаюсь резко, как от удара. В голове стрелой — ускользающие обрывки сна, скорее даже кошмара. Оксана в свадебном платье и счастливый Невский. И я — в стороне, никем не замеченная и никому не нужная.

На часах пять утра. Меня колотит, а дыхание сбивчивое, прерывистое, не могу совладать ни с собой, ни со своими страхами. Перед глазами, как наяву, счастливые Невский и Окс. Хватаю телефон, но чёрт побери — всё так же никаких сообщений и звонков. И это заставляет погрузиться в волну панической атаки.

Если бы не настолько раннее утро — я бы начала названивать Давиду прямо сейчас, а если бы он снова не взял трубку, — Оксане. Потому что это ненормально. Люди в наше время, если конечно, у них не случилось чего-то экстренного, не пропадают вот так без предупреждения на сутки.

Дом безмолвствует. Ставлю чайник, сажусь за стол и начинаю мысленно подгонять стрелки на часах, чтобы они скорее доползли хотя бы до восьми часов утра. И если и тогда о Невском не удастся выяснить хоть кроху информации, я просто сорвусь и помчусь обратно в город.

Ближе к семи успеваю известись настолько, что всё же набираю номер Давида. Гудки идут, один, другой, пятый… Но он снова не берёт трубку. Трижды чёрт… Когда наконец услышу его, выскажу всё, что думаю по этому поводу.

Оксане пока решаю не звонить, дав себе два часа на ожидание и попытку успокоиться. Допиваю чай и, прихватив садовые перчатки, иду копаться в цветниках. И никаких репеллентов! Это уж точно отвлечёт меня от дурных мыслей.

Ближе к девяти утра мой сотовый оживает мелодией входящего, и когда вижу на экране имя Дава, хватаю телефон прямо испачканными в земле руками и буквально кричу в трубку:

— Да!

На том конце — молчание. Даже две секунды уже бьют по нервам острее самых наточенных кинжалов. И следом моё сердце ухает куда-то вниз, когда слышу надломленный голос Невского.

— Альбин, привет.

Он так редко называет меня полным именем, что это пугает до дрожи. Да что такого могло случиться, если всё происходит настолько странно и страшно?

— Привет. У тебя всё нормально?

— Ты же на даче?

— Да, пока не сорвалась обратно в город, чтобы тебя искать. Хотя хотелось, — пытаюсь я перевести всё в шутку, хотя мне совсем не смешно.

— Скинь мне адрес или как добраться, я приеду.

— Хорошо… Дав?

— Что?

— Всё в порядке?

— Я приеду и поговорим.

Он просто кладёт трубку, и я понимаю, что меня трясёт. От неизвестности, от того, что что-то наверняка случилось. И от этого его «Альбина».

— Аль, ты чего так рано? Завтракала уже? — спрашивает меня тётя Люся, а я не понимаю, что она хочет. Голова как в тумане.

— Нет. Я не хочу. Вот, решила покопаться немного, если вы не против.

— Что за глупости? Я только за. Всё руки не доходят прорыхлить. А покушать надо, сейчас оладушек напеку.

Я киваю, не в силах отнекиваться или спорить, и когда тётя Люся уходит, впиваюсь пальцами в рыхлую землю. Уже знаю, чувствую, что это всё. По какой бы то ни было причине Невский скажет мне, что мы больше не можем быть вместе. Да и важна ли причина, если у меня больше не будет Давида?

А может, я всё себе придумала? Может, он просто приедет потому, что соскучился? И мы просто проведём здесь два следующих дня, и я буду мысленно смеяться над собой, но ни словом не обмолвлюсь о том, насколько быстро готова поверить в хрупкость наших отношений, если вдруг нахожу повод за них бояться.

Качаю головой, до боли прикусываю нижнюю губу. Нет, я не зря чувствовала — что-то не так. Это интуиция, то, что поднимается из нутра, и что стоит принимать во внимание всегда.

Осталось только дождаться своего приговора. И понять, что же стало причиной. Он ведь не станет мне врать.

Или — станет?

Пока остальные завтракают, я хожу туда-обратно мимо полуоткрытых ворот. Меня знобит — кутаюсь в наброшенную на плечи кофту, и даже не соображаю надеть её целиком. Да и плевать мне хотелось на всё это.

Едва вижу машину Невского, которая едет по просёлочной дороге, делаю рваный вдох. Он один — и это почему-то рождает внутри облегчение. Наверное, всё это время подозревала, что они приедут с Оксаной, чтобы сказать мне о конце наших отношений. И моих с Давидом, и той дружбы, от которой, как мне сейчас кажется, не осталось и следа.

— Привет, — здоровается со мной, остановившись в полуметре. Он выглядит так, будто не спал пару суток. Лицо осунулось и словно бы посерело. — Садись в машину.

— Привет. Не зайдёшь поздороваться с остальными? — киваю я на дом.

Невский сомневается несколько секунд, но отрицательно мотает головой. Он такой чужой, и от этого внутри всё переворачивается. Распахивает изнутри пассажирскую дверь, и я обхожу машину и сажусь рядом с ним. Сложенные ладони сжимаю между колен, чтобы только не видел, как меня колотит.

Дав не целует меня, как делает это обычно при встрече, а я боюсь… Боюсь первая потянуться к нему, боюсь быть отвергнутой.

— Ты меня очень напугал, — тихо признаюсь, когда молчание между нами затягивается, и тут же слышу то, от чего следующий вдох застревает в горле:

— Оксана беременна.

Оксана — что?

Нет, я напрочь не понимаю, что он произносит. Сухо, коротко, эмоционально. То, что рушит всю мою придуманную жизнь. Это же так просто — нафантазировать себе счастье. И так невыносимо трудно понять, что его, словно карандашный рисунок, стёрли без следа.

— Так…

Вот и всё, на что меня хватает. Она ведь даже мне не позвонила… Когда они с Давидом узнали? Вчера? Наверняка, да. Вот почему я была всё это время в вакууме. Альбина, которая оказалась на другой стороне. За чертой.

— Аль… прости меня.

— За что?

— За то, что всё так.

Меня разрывает на части желанием запрокинуть голову и начать хохотать над собой, и страхом спросить о том, что будет дальше. Будто бы вот так, в молчании, у меня появляется шанс, что всё вдруг станет иначе.

— Она сказала, что сделает аборт, если мы не поженимся.

— Это логично.

Это — логично? Да в этом всём уже давно нет ни капли логичности, с того самого момента, как я посмотрела на Давида другими глазами. С той самой секунды всё полетело к чертям, а всё это — лишь последствия.

— Аль… Я не прощу себя, если она убьёт этого ребёнка. Когда мать и отец от меня отстранялись, я себе поклялся, что мои дети никогда не будут нежеланными. — Он выдыхает резко и повторяет то, что уже сказал, будто хочет убедить в этом самого себя: — Я не прощу себя, если она убьёт этого ребёнка.

Как будто я его об этом прошу. Как будто вообще могла быть такая вероятность. Сжимаю переносицу пальцами и закрываю глаза. Ругаю себя мысленно за то, что мне начинают приходить на ум разные варианты. Потому что он может быть только одним. И потому что Невский уже всё решил. И правильно сделал.

— Прости меня, пожалуйста, — снова шепчет он.

— За что? Это же не вчера случилось. Пусть только Оксана обязательно к врачу пораньше сходит, она же выпивала за это время.

Что я вообще несу? Они же взрослые люди и сами во всём разберутся. Мы встречаемся взглядами с Давидом — в его глазах столько боли. Или это зеркальное отражение того, что творится со мной?

— Ладно, я пойду. Всего вам самого хорошего. Я искренне этого желаю.

Всхлип удаётся сдержать, но когда быстро выбегаю из машины, случается то, что выбивает почву из-под ног. Невский мчится за мной, хватает за руку и разворачивает лицом к себе. Боже, неужели ему мало того, что уже успело произойти? Неужели нужно, чтобы я была окончательно уничтожена?

Впивается в губы поцелуем — коротким, жадным, жалящим. Я даже вдоха не успеваю сделать, когда он исчезает. Просто отпускает меня, прыгает в машину и с проворотами колёс уезжает прочь. А слева в груди так отчаянно колотится сердце, каждым ударом принося мне всё новую боль. Её так много, что я захлёбываюсь. И тихими рыданиями, которые застревают внутри — тоже.

В тот момент мне кажется, что я видела Невского в последний раз в жизни. Больше не хочу встречаться ни с ним, ни с Оксаной. Потому что это болезненно, это приносит мне только страдания, и стоя в клубах пыли, в которой скрылся из моей жизни Давид, я верю в то, что эти ощущения по отношению к ним не исчезнут никогда.

Впрочем, и в этом я ошибаюсь тоже, представить даже невозможно, насколько сильно.