Глава 10

Манхэттен, США

22 января 2015 года

Я не могла перестать думать, что же скрывается за внешностью и больной психикой этого безумного, яростного парня, который любил играть — но только по своим правилам.

Всё было слишком странно.

Слишком, чтобы укладываться в рамки обычного анализа.

После случившегося несколько дней назад я больше не разговаривала с ним, и это сводило меня с ума.

Брэйден ненавидел его — и я никак не могла понять, почему.

В тот вечер мы ужасно поссорились, и в какой-то момент мне всерьёз захотелось запустить в него первой попавшейся под руку вещью.

Мне нужно было знать.

Если Аджай Купер не собирался помогать мне разобраться — я сделаю это сама, даже если придётся пожертвовать работой.

Я воспользовалась его прогулкой в саду, чтобы обыскать его комнату.

Эта история сведёт тебя с ума, Эсмеральда.

Открыла ящики деревянного стола — ничего.

В приступе раздражения я перерывала всё: каждый сантиметр этой стерильной комнаты, пока, наконец, не заметила лист бумаги, засунутый под подушку.

Я осторожно достала его. На гладкой поверхности был изображён юноша с поразительно синими глазами — взгляд, от которого невозможно было оторваться.

Чёрные густые волосы, резкие черты лица.

Он был прекрасен.

Я не могла отвести глаз и задавалась вопросом: кто этот парень, что словно оживал на бумаге?

— Бу! — От испуга я отпрянула и выронила рисунок.

— А вот кого мы тут имеем, — протянул знакомый голос.

Я застыла, чувствуя, как краска стыда заливает лицо.

— Доктор Гейл, — усмехнулся он, — похоже, мне придётся научить вас, как воровать у вора, чтобы вор не поймал вас с поличным.

Когда он входил в комнату, всё вокруг будто замирало.

Его аура была настолько ощутимой, горячей, властной, что я буквально чувствовала её кожей.

— Это не то, что вы думаете, — произнесла я.

— Ах да? А как это выглядит, по-вашему? — издевательски спросил он, изобразив фальшивый смешок.

— Просветите меня, док!

Опять это док, произнесённое с мерзкой насмешкой.

Я резко обернулась, вся дрожа от злости, и ткнула в него пальцем.

— Послушайте, вы, маленькое, неразгаданное чудовище! Здесь вы подчиняетесь моим правилам, отвечаете на мои вопросы и, главное, обращаетесь ко мне с уважением, а не как к приятельнице. Ясно?

Я тяжело дышала, стараясь вернуть себе самообладание.

Он же, медленно, нарочито, изогнул губы в неровной усмешке.

Он хотел, чтобы я смотрела именно на них.

Он молчал — просто ухмылялся, не сводя с меня взгляда.

— Что вы уставились, чёрт возьми? — вырвалось у меня.

Я тут же прикрыла рот рукой, поражённая собственной вспышкой.

В его глазах вспыхнул дикий, почти змеиный блеск.

— Хотите сыграть со мной, док? — спросил он тихо.

— Нет!

— А если сыграете, — прошептал он, — скажу вам, кто этот парень на портрете.

Он смотрел так по-детски, что я на секунду почти поддалась.

Он был умен, дерзок, опасно обаятелен.

И, чёрт возьми, красив.

Я видела его таким, какой он был на самом деле — искренним в своём безумии.

Его смех, чуждый и тревожный, будто прожёг мне мозг.

— Хорошего дня, мистер Купер, — сказала я, подходя к двери.

— Или сыграете со мной, или я всем расскажу, что вы сделали.

Я застыла на пороге.

Не повернулась.

Начала мысленно просчитывать шансы, что он блефует. Их было слишком много, чтобы рисковать.

Вдалеке глухо звякали тяжёлые стальные двери — пациентов возвращали по камерам.

Аджай сунул руки в карманы и вынул оттуда аккуратно сложенный лист.

Бумага была дорогая, плотная. Я узнала её сразу — это была моя дипломная грамота.

Как он её достал?

— Вы пробрались в мой кабинет?! — процедила я сквозь зубы.

— Точно так же, как вы — в мою комнату, — ответил он, приближаясь с насмешкой. — Теперь мы квиты.

— С вами не всё в порядке, мистер Купер, — произнесла я твёрдо. — То, что вы сделали, нарушает правила!

Он усмехнулся, приподняв бровь.

— Думаете, этот кусок бумаги, этот никчёмный клочок даёт вам право ставить мне диагноз?

Он подошёл вплотную, почти касаясь лица.

Его дыхание было горячим, неровным.

Он провёл листом по моей щеке, продолжая говорить:

— Глупая. Чёртова дура. Вы и вправду считаете, что можно понять меня, если накачать химией, кинуть на пару дней в изоляцию и назвать это нервным срывом? Думаете, есть кроличья нора, в которую вы можете спуститься, чтобы понять меня?

Лист всё скользил ниже — по щеке, по шее.

Я сглотнула, стараясь не показать, насколько это выбивает меня из равновесия.

— Добро пожаловать на похороны вашей души, доктор, — прошептал он.

Я застыла. Не могла пошевелиться. Бумага скользнула по коже, оставив ощущение холода.

— Скажите, доктор Гейл, — он чуть склонил голову, — вы когда-нибудь танцевали с дьяволом при бледном свете луны?

Сердце колотилось так, будто готово было вырваться из груди.

— Держитесь от меня подальше! — выкрикнула я, оттолкнув его изо всех сил.

Он отступил, волосы упали ему на лицо, и в глазах вспыхнула дьявольская искра.

— Перестаньте смотреть на меня так! — сорвалась я, торопливо поправляя юбку.

— Так — это как? — усмехнулся он, разразившись злым смехом.

— Так — мерзко, презрительно, насмешливо и с самодовольством! — выплюнула я, чувствуя, как закипает ярость.

Но, как всегда, его это не тронуло.

— Почему вы постоянно вынуждаете меня терять терпение? Что вам даёт моя злость?! — пыталась я хоть как-то понять его. Но знала — ответа не будет.

— Пойдём со мной, доктор, — вдруг прошептал он.

— Куда?

— Это не важно. Просто возьмите мою руку и доверьтесь.

Я посмотрела на его протянутую ладонь, потом — на лицо.

Внутри меня звенели сотни тревожных колокольчиков, кричавших нет,

но болезненное любопытство оказалось сильнее.

Я вложила свою руку в его.

И в тот миг мне показалось, будто я коснулась самой тьмы.

Мы быстро пошли по длинному коридору клиники.

В моей голове звенели сотни тревожных колокольчиков — каждый предупреждал: остановись, Эсмеральда, запри его обратно в палату.

Но нездоровое, болезненное желание докопаться до истины — понять, что творится в его изломанном уме, — затмило здравый смысл.

Мы шагали по длинному коридору клиники, и я то и дело оглядывалась — боялась встретить чей-нибудь взгляд, которому потом пришлось бы объяснять, почему моя рука в руке Аджая Купера.

Я смотрела на него украдкой: широкие плечи, мышцы, натянутые под белой рубашкой, будто говорили — прикоснись ко мне, Эсмеральда, но помни: за это будешь наказана.

Только когда мы остановились перед массивной стальной дверью, выкрашенной в ярко-красный цвет, я осознала, что потеряла связь с реальностью.

— Мы не можем туда войти. За этой дверью запрещено находиться кому бы то ни было, даже врачам, — предупредила я, хотя огромная надпись «Вход воспрещён» говорила сама за себя.

Он обернулся, на лице — тень усмешки.

— Вы и правда думаете, что меня остановит табличка?

— Нет, но…

— Идите, — перебил он и потянул дверь.

Я хотела спросить, как ему удалось её открыть, но понимала — ответа всё равно не будет.

Когда мы вошли, в лицо ударил ледяной порыв воздуха.

Тусклый желтоватый свет едва освещал многочисленные ступени, ведущие вниз, в полуподвал.

Я сглотнула, всматриваясь в вязкую тьму.

Сильнее сжала его руку.

Мне было страшно — страшно потому, что я больше не контролировала ситуацию.

Страшно потому, что видела только отблеск его белокурых волос.

Страшно потому, что, если нас застукают за этой красной дверью, Брэйден придёт в ярость.

Аджай отпустил мою руку. Я вздрогнула.

Без его присутствия рядом мне показалось, что я не смогу устоять на ногах.

— Не двигайтесь, — приказал он.

Я не видела его — лишь слышала собственное учащённое дыхание.

Прошло несколько бесконечных секунд — и вдруг помещение осветилось неоновой вспышкой.

— Господи… — я не смогла договорить.

То, что предстало перед глазами, было чудовищно.

Посреди комнаты стоял огромный железный стол.

Я сразу поняла, что это.

На таких, в сороковых годах, проводили лоботомии — чтобы вылечить стресс, депрессию, шизофрению.

Не укладывалось в голове, как долго человечество верило в этот варварский, примитивный метод, который превращал людей в безмолвные оболочки самих себя.

Психиатрические клиники, как и эта когда-то, были не лечебницами, а тюрьмами — местами физического сдерживания, где пациентов ломали током, погружали в инсулиновую кому, пичкали таблетками и ядами ради «экспериментов».

И никто не задумывался, какие необратимые последствия оставляют эти чудовищные методы.

Я подошла к столу, будто раненое животное, и коснулась ладонью холодной стали.

Аджай наблюдал за мной с каким-то странным интересом — словно пытался прочесть мои мысли.

Но я не видела ничего, кроме стен, пропитанных страданием.

Я закрыла глаза и представила, сколько душ умерло здесь — от ударов током, от болезней, от ненависти, от отсутствия любви.

— Зачем вы привели меня сюда? — спросила я наконец.

— Хочу, чтобы вы отдались мне, — сказал он спокойно, тем ровным тоном, в котором всегда звучала опасность. — Позвольте показать вам мою истинную сущность.

Я колебалась, но любопытство оказалось сильнее.

— Что именно я должна сделать?

Он подошёл вплотную и, не говоря ни слова, провёл большим пальцем по моим губам.

Сердце забилось так сильно, что я едва дышала.

— Ночью… а иногда и днём, когда демоны не застилают мне разум, я думаю о вас, — сказал он тихо. — Думаю до тех пор, пока боль не становится невыносимой. Я бы предпочёл быть разорванным на куски своим прошлым, чем больше не думать о вас.

Его взгляд пронзал меня насквозь.

— Дышите, доктор, — шепнул он. — Позвольте мне вести вас.

И, не дожидаясь ответа, коснулся моих губ своими.

Мир исчез. Всё — стены, воздух, мысль.

В тот миг мне вспомнились слова Ницше:

Ты знаешь, я люблю тень так же, как свет. Чтобы существовали красота лица, ясность речи, доброта и твёрдость характера — тьма необходима, как и свет. Они не враги: они держатся за руки. Когда свет угасает, тень входит в него.

Мой свет угас именно в тот день, когда мне поручили дело этого парня.

И сейчас, как тогда, я позволяла тьме медленно вползать в меня, отрывая от реальности.

Я позволила себе не чувствовать.

Позволила себе не думать.

Он усилил давление, прижимая меня к столу из холодного металла.

Его тело нависло надо мной, взгляд стал таким глубоким, что я задрожала.

Он наклонился к самому уху и прошептал:

— Чтобы увидеть мою истинную душу… на что вы готовы пойти?

Я не колебалась. Охваченная тем странным, мучительным восторгом, который умел вызывать только он, ответила:

— На всё. Я готова на всё.

Улыбка, холодная и жестокая, изогнула его губы.

— Уверены? — спросил он, гладя мои волосы.

Я кивнула — и в тот же миг его зубы вонзились в основание моей шеи.

Я едва сдержала стон — смесь боли и удовольствия вырвалась из груди, как вспышка.

Всё происходящее казалось нереальным, как дурной сон, в котором разум не успевает за телом.

Это было за гранью — между запретным восторгом и животным страхом.

Я не знала, чего боюсь сильнее: того, что вожделею собственного пациента, или того, что всё это — ловушка, тщательно выстроенная, чтобы я оступилась.

— Осторожнее, — прошептал он, глядя прямо в глаза. — Не давайте таких обещаний… с лёгкостью.

Желание — это уже капитуляция.

А капитуляция — это власть.

Его взгляд, безумный и пронзительно голубой, будто выжигал во мне дыхание.

— Вы действительно этого хотите?

— Да, хочу!

— Скажите это. Громче. Скажите — ради чего? Ради… чего?

— Ради… удовольствия.

Он рассмеялся. Смех низкий, злобный, как у зверя, впервые почувствовавшего вкус крови.

— Господи… какая же вы вкусная, — прошипел он.

Я застыла, наблюдая, как он берёт кожаные ремни и крепит их вокруг моих запястий. Затем — вокруг щиколоток.

Всё мгновенно изменилось: возбуждение обратилось в ледяной страх.

Я не видела, что он делает, но слышала каждый его выдох, каждый тихий металлический щелчок.

Через мгновение почувствовала на висках холод — он приложил электроды.

Меня подключили к генератору.

Пальцы его вновь коснулись моего лица — бережно, почти ласково.

Я лежала неподвижно, сковавшаяся от ужаса.

Я знала — это не игра. Это — бездна.

То, что происходило между нами, не было ни любовью, ни страстью.

Это было разрушение.

Он — одержимый, не способный к эмпатии, но изнурённый желанием поглотить меня.

Я же — безрассудная, всё ещё цеплявшаяся за идею, будто смогу его понять. Спасти.

— Смотрите мне в глаза, доктор Гейл, — сказал он спокойно. — Слушайте внимательно.

Я хочу утянуть вас на самое дно.

И не успокоюсь, пока вы после этого не перестанете дышать как прежде.

Я забилась, отчаянно пытаясь освободиться, но он зафиксировал мою челюсть и засунул между зубами белую ткань.

— Уже неплохо, — усмехнулся он, уголки губ выгнулись в садистской ухмылке.

— Я всего лишь жалкий ублюдок, который не в силах вам противиться… не в силах совсем. А вы, док, сможете противиться мне?

Я пыталась дышать ровно, но воздух резал горло.

— Знаете, — продолжил он, наклоняясь ближе, — какими были последние слова первой человеческой подопытной, когда узнала, что процедуру повторят?

Он не ждал ответа — знал, что я не смогу говорить.

— Она сказала: «Только не снова. Это смертельно!»

Улыбка на его лице стала хищной.

Он нажал кнопку.

В следующую секунду ток прошёл через моё тело.

Мозг будто вспыхнул изнутри.

Меня скрутило в судорогах, словно все нервы вспыхнули разом.

Я чувствовала, как что-то выворачивает мой разум, как электрический шторм пронзает каждую клетку.

В глазах — ослепительная вспышка синего света.

Боль — тотальная, всеобъемлющая, от макушки до самых кончиков пальцев.

Она не кончалась.

Казалось, кто-то бьёт меня по телу молотом — бум! бум! бум! —

и я взрываюсь.

Но не умираю.

Боль жила.

Боль дышала во мне.

По щеке скатилась слеза.

Аджай провёл по ней пальцем, с кривой усмешкой.

Потом — капля крови упала на мои губы.

Дыши, Эсмеральда.