Глава 12

Манхэттен, США

29 января 2015 года

Медицинская карта пациента № 242 (Аджай Купер)

Возраст: 21 год.

Семейное положение: холост.

Профессия: студент.

Вероисповедание: атеист.

Диагноз: нестабильная личность.

Врач, ведущий лечение: доктор Эсмеральда Гейл.

Клинический дневник — 29 января 2015 года

Сознание ясное, ориентирован в пространстве. Порой отвечает на вопросы достаточно точно, но избегает конкретных деталей, касающихся своей жизни.

Иногда впадает в упрямое молчание, иногда вместо ответа реагирует вербальной агрессией.

Проявляет абсурдное поведение, очевидно, переживает психосенсорные эпизоды. Лицо страдальческое, эмоциональная холодность полная.

Почти не спит. Считается опасным.

Но в нём я ощущаю — страдающую душу.

Я перечитала запись ещё раз, дожидаясь следующего пациента, и вздохнула.

Сознавала, насколько глубоко всё это начало на меня влиять.

Дверь открылась.

Я машинально подняла взгляд, готовая отругать медбрата, который вошёл без стука, — но передо мной стоял он.

Брэйден Хендерсон.

Первый сын Майкла Хендерсона — крупнейшего магната Лас-Вегаса.

Его семья владела четырьмя казино, а эта клиника досталась Брэйдену после окончания медицинского факультета.

Я невольно вспомнила, как мы познакомились в университете. Он был старше на два года.

Физически безупречен. Высокий, статный, с каштановыми волосами, в которых при свете поблёскивало золото, всегда аккуратно зачёсанными назад.

Глаза — голубые, иногда отливающие зеленью, как у океана под солнцем.

Серый костюм, белая рубашка, чёрный галстук — безупречный образ.

Он подошёл, коснулся губами моих губ.

— Доброе утро, любимая.

— Доброе утро, — ответила я, улыбаясь.

После всех ссор и холодных дней между нами наконец вернулось то тепло, которое я так долго ждала.

Вернулся мужчина, в которого я когда-то влюбилась.

— Я говорил с преподобным Джефферсоном, — сказал он, сияя довольной улыбкой. — Можно назначить дату на девятое июля.

— Это чудесно! — выдохнула я, погладив его по щеке.

Мы решили пожениться.

Вернее — он решил, после отпуска на Мальдивах.

Я тогда колебалась, не чувствовала себя готовой, но после стольких лет вместе это казалось неизбежным шагом.

Я смотрела на него ещё несколько секунд, изучая черты лица, которые когда-то казались мне резкими, но теперь… теперь блекли рядом с образом другого — с холодным взглядом того, чьи глаза я не могла забыть.

Хватит, Эсмеральда.

Я отругала себя за то, что позволила мыслям даже коснуться сравнения с пациентом.

— Ах да, дорогая? — вывел меня из оцепенения голос Брэйдена.

— Да?

— Я почти забыл. Я пришёл поговорить о Купере.

Имя Аджая заставило меня внутренне напрячься.

— Я обещал не вмешиваться, — продолжил он, — но продолжаю наблюдать за ним со стороны. Он… странный. Мы видели за эти годы немало сложных случаев, но этот — особенный. Не знаю, что именно, но что-то в нём не так.

— У меня те же ощущения, — ответила я осторожно, стараясь не показать, как тревожит меня этот разговор.

— В этой клинике он не говорит ни с врачами, ни с санитарами. А с тобой — да. Он сын влиятельного человека, и мне нужно, чтобы ты поняла, что с ним происходит.

Я кивнула. Слова застряли в горле.

Мы несколько секунд просто смотрели друг на друга.

А потом он резко схватил меня за талию, развернул лицом к столу, заставив упереться руками в гладкую поверхность.

Его поцелуи обожгли шею, скользнули ниже.

Он опустился на колени, приподнял мне юбку и коснулся внутренней стороны бедра.

— Брэйден, не надо, — прошептала я. — Дверь не заперта, может войти кто угодно. У меня через…

Я не успела договорить — волна жара пронзила тело.

Его язык продолжал свой путь, и я потеряла способность думать.

— Никто не войдёт без твоего разрешения, — выдохнул он. — А если войдёт, я выгоню его к чёрту.

Когда он почувствовал, что я больше не сопротивляюсь, снова поднялся, посадил меня на стол.

Мои ноги сами раздвинулись, впуская его.

Мы слились — движения стали медленными, размеренными, потом — всё быстрее.

Он целовал, касался, гладил — тело отзывалось, но душа оставалась где-то далеко.

Я не могла полностью отдаться этому моменту.

Не могла чувствовать — только ощущать.

Плоть жила, разум — нет.

Каждое его движение будто спрашивало: сможешь ли ты когда-нибудь избавиться от всего этого, Эсмеральда?

Когда мы молча одевались, я вдруг ощутила — за нами кто-то наблюдает.

Это чувство преследовало меня всё чаще.

Как наваждение, заставлявшее видеть и слышать то, чего, быть может, вовсе не существовало.

Я отбросила эту мысль.

Брэйден стоял перед зеркалом, завязывая галстук, и я воспользовалась моментом, чтобы спросить его о деле Аджая Купера.

— Любимая, я не знаю ничего такого, чего бы не знала ты, — ответил он спокойно. — Попробуй вывести его из этих стен. Может, свежий воздух прояснит ему голову. С другими это помогало, помнишь? — он поцеловал меня в лоб.

Я улыбнулась и кивнула.

Я любила его. Несмотря на наши разногласия, он всегда давал мне чувство опоры. А для женщины вроде меня, вечно сомневающейся, это было неоценимо.

Я задержала взгляд на его глазах и вдруг снова услышала в голове тот голос:

Признайся себе — тебе нужна не сказка. Тебе нужна безумие.

Я резко прогнала эти слова и вырвалась из транса.

В дверь постучали. Пришёл следующий пациент.

Эдриен Адамс страдал шизофренией.

Он был худощав, черты лица — мягкие, почти женственные, и именно из-за этого его часто дразнили.

Оба его родителя подверглись радиационному воздействию ещё до его рождения, что наложило тяжёлый отпечаток на здоровье сына.

Эдриен был человеком, на чьих руках — кровь.

Он с удовольствием рассказывал о пытках и убийствах, которые совершил. Для него это было не просто хобби — это было возбуждение, власть, ощущение жизни.

Иногда наши сеансы превращались в монологи, где он с маниакальной гордостью описывал фотографии расчленённых тел, мужчин и женщин, подвергшихся пыткам.

Когда его доставили в клинику, мать рассказала, что с детства он был вспыльчивым и неконтролируемым.

В семнадцать начал употреблять марихуану и ЛСД — вещества, которые только усугубили его психическое состояние.

Первое убийство он совершил год спустя.

Благодаря показаниям выживших полиция составила фоторобот, и через несколько месяцев его арестовали.

Я присутствовала на процессе.

С первой минуты поняла: Эдриен никогда не станет нормальным.

Я ходатайствовала о признании его невменяемым и добилась помещения в психиатрическую клинику.

Сеанс с ним, как и обычно, длился полчаса и закончился ничем.

Он никогда не выйдет отсюда — в этом не было сомнений.

Как и в том, что его смирительную рубашку снимали только тогда, когда он оставался один.

— На сегодня хватит, Эдриен, — сказала я, натянуто улыбнувшись.

Он пробормотал что-то, но я не вслушивалась.

Мои мысли были далеко.

Я смотрела на дверь, вспоминая слова Брэйдена.

Не была уверена, что прогулка поможет, но терять было нечего.

Я поднялась, поправила юбку, застегнула халат.

Выходя, попросила секретаршу отменить оставшиеся приёмы и направилась к палате Купера.

Свежий воздух мог подействовать ему на пользу — а заодно, возможно, я сумею выудить из него хоть крупицу правды.

Убедить его выйти будет трудно, но я должна попробовать.

Ты справишься, Эсмеральда.

Чем чаще я повторяла это, тем меньше верила.

Я прочистила горло и постучала. Не дожидаясь ответа, вошла.

Он сидел за столом в тёмном углу комнаты, локти на поверхности, взгляд в пустоту.

Он всегда прятался во тьме.

Резким движением он повернул голову, глядя на меня холодно, с раздражением.

— Я давал вам разрешение войти? — голос был ледяным.

— Н-нет… простите, что побеспокоила, — выдавила я. — Я лишь хотела спросить, не хотите ли вы прогуляться по саду.

Он молчал. Я видела — размышляет.

— Зачем вы хотите, чтобы я вышел? — спросил наконец.

— Свежий воздух пойдёт вам на пользу, мистер Купер, — ответила я мягко и протянула руку, приглашая его следовать.

Он медленно поднялся, отодвинув стул. Скрежет металла по полу был неприятным, затянувшимся — будто предупреждение.

Подойдя ко мне, он бросил мрачный взгляд и прошёл мимо.

Я попыталась что-то сказать, но слова застряли в горле.

Он резко ударил по моей руке, сбивая её вниз.

— Мне не нужна ваша ручка. Мне не пять лет. И я никуда с вами, блядь, не пойду.

Я вздрогнула. И всё же его внезапная вспышка гнева… пробудила во мне странное, болезненное любопытство.

Он толкнул меня плечом, и я едва не упала, когда он вышел из комнаты, кипя от ярости.

Я смотрела ему вслед — широкие плечи, уверенная походка, — и лишь спустя мгновение пошла за ним.

Аджай, несомненно, принадлежал к первой форме гнева — быстрой, внезапной, инстинктивной, направленной на самосохранение.

Так реагируют и люди, и звери, когда чувствуют себя загнанными.

А он, несомненно, ощущал и то, и другое.

Я покачала головой и ускорила шаг.

Небо затянули серые облака, но холодно не было.

— Мистер Купер, подождите! — крикнула я, стараясь догнать.

Он не оборачивался, и чем дольше я смотрела на его спину, тем сильнее дрожали руки.

Я вытерла ладони о халат, когда вдруг за спиной раздался голос медбрата:

— Всё в порядке, доктор Гейл?

— Да, спасибо. Просто вывожу пациента двести сорок два на прогулку, — ответила я, стараясь говорить спокойно.

— У вас при себе аварийный пульт?

Я сунула руку в карман и кивнула.

— Отлично. Будьте осторожны.

Я натянуто улыбнулась, но внутри закипало раздражение.

Могла поклясться — Брэйден приказал персоналу следить за каждым моим шагом.

Даже после того случая с Закари он так и не смирился, что спас меня именно Купер.

Я знала: посоветовать мне прогулку с ним стоило Брэйдену усилий, но он старался быть терпимее — и я ценила это.

— Я бы с удовольствием посмотрел, как вы ползёте, как улитка, — раздался сдержанный смешок.

Аджай остановился у мраморного фонтана посреди сада.

— Ползи, ползи, маленькая улиточка.

— Мистер Купер, зачем вы так себя ведёте? — выдохнула я, устав.

— Потому что хочу, — ответил он, даже не оборачиваясь.

— Это, по-вашему, ответ — потому что мне так хочется? — осторожно, почти с надеждой, я подошла к нему, заглядывая в глаза.

Кожа у него казалась мертвенно-бледной, почти прозрачной. Мне вдруг подумалось: прикоснись я к его щеке — она, наверное, раскололась бы, как тонкий фарфор.

Пальцы дрожали от желания коснуться этих резких, резных черт лица.

Он медленно провёл языком сначала по нижней губе, потом по верхней.

Сердце бешено заколотилось, дыхание сбилось — и он понял, что я хочу сделать. Но не отреагировал.

Стоял, будто перед ним была не я, а стена.

— Посмотрите на меня, Док, — произнёс он спокойно. — Если это, конечно, не слишком утомительно для вас, — добавил, криво усмехнувшись, и мои щёки мгновенно залило жаром.

— Вы же сами видите, что я не безумен. Так почему продолжаете держать меня здесь? — он улыбнулся, ткнул пальцем мне в лоб. — Зачем вам причинять себе боль, оставаясь рядом со мной?

Он постучал по моему лбу — раз, другой, третий — пока я не схватила его палец и не сжала руку до боли.

Прищурившись, выпрямив спину, я произнесла:

— Послушай, ничтожество. Твоя свобода зависит от моего заключения. И как бы я ни решила, мир продолжит крутиться без тебя. Ты — никто. Никто даже не вспомнит твоего имени.

— Нет… вот тут вы ошибаетесь, — перебил он.

— Мистер Купер… — начала я, повышая голос, но он закрыл мне рот ладонью.

Потребовал тишины, прижимая палец к своим губам.

Его голос стал ниже, грубее, с хрипотцой.

— У меня есть видение. Есть амбиции. Есть мозги. А вы — просто глупая докторишка. Сколько ещё людей вы сможете «вылечить», прежде чем вам это надоест?

Его ладонь всё ещё прижимала мои губы. Кровь ударила в голову. Я не успела даже подумать — просто вцепилась зубами в его руку. Сильно. Почти до крови.

Но он не издал ни звука. Даже не поморщился.

Я не собиралась извиняться. Наоборот — ответила на его вопрос:

— Ещё одного, — прошипела я.

Он расхохотался. Смех сорвался с губ и рассеялся в порыве ледяного ветра между нами.

— Расскажу вам анекдот, — сказал он, наклоняясь ко мне. — Хотите послушать анекдот?

— Нет! — огрызнулась я.

— Всё равно расскажу. Знаете, доктор, вам бы не помешало почаще улыбаться, у вас же такое красивое лицо. — Его пальцы коснулись уголков моих губ, грубо выгибая их в подобии улыбки.

Я заметила следы своих зубов на его коже, дёрнула головой, отстраняясь от его прикосновения.

— Знаете, в чём секрет хорошей шутки? — спросил он, продолжая ухмыляться.

— Прекратите! — приказала я.

Он сделал шаг ближе.

— Темп, — прошептал он. — Темп — это главное.

И добавил:

— Один сумасшедший шёл по улице. Каждые десять шагов останавливался, потом снова шёл.

Он начал ходить, считая вслух:

— Пять… шесть… семь… восемь… девять… десять.

Теперь между нами было несколько метров.

— Как-то прохожий спросил его, почему он так делает, — продолжил он, снова начиная счёт. — Один… два… три… четыре…

И вновь остановился на десяти, глядя прямо на меня.

Я стояла, не двигаясь, словно заворожённая.

Он улыбнулся.

— Хотите узнать, что ответил сумасшедший?

Не дождавшись моего ответа, он вдруг сорвался с места и побежал.

— Аджай! Остановитесь! — закричала я, бросившись за ним.

Он не слышал. Или делал вид, что не слышит. Бежал, пока не скрылся за зданием клиники.

Мне понадобилось несколько минут, чтобы догнать его. Каблуки скользили по мокрому асфальту, дыхание сбивалось.

Я добралась до пожарной лестницы и замерла, переводя дух.

Чёрт! Зачем ты это делаешь, Эсмеральда? Почему, чёрт возьми, ты не нажала тревожную кнопку?

Но я не слушала собственный разум.

Я должна была его догнать. Понять.

Когда я выбралась наверх, он уже стоял на узком краю стены, под самой крышей — метрах в десяти над землёй.

Голова запрокинута к небу, руки раскинуты, ветер треплет светлые волосы.

Паника пронзила меня. Я окаменела.

Я боялась высоты, и одно лишь зрелище того, как он балансирует над пропастью, выбило из меня воздух.

— Прошу вас, мистер Купер, спуститесь сейчас же! — крикнула я.

— Не отдавайте мне приказы, — ответил он спокойно.

— Пожалуйста! Спуститесь! — в моём голосе звенела настоящая мольба. — Я не хочу видеть, как вы… падаете. Самоубийство — не выход!

Он повернул ко мне голову и улыбнулся.

— Думаете, я хочу умереть? — произнёс тихо. — Вас пугает, что я стою между жизнью и смертью?

Он начал шагать по узкой стене, как по канату. Одно неверное движение — и конец.

Я стояла, застыв, не в силах сделать ни шага.

И вдруг он прыгнул.

— Аджай! — крик вырвался из меня, пронзительный, отчаянный, полный ужаса.

Я перегнулась через перила, из последних сил удерживаясь, — и только тогда поняла, что он вовсе не прыгнул.

С нечеловеческой силой Аджай держался за мраморный край карниза.

Наши взгляды встретились — мои, полные ужаса, и его, искрящиеся от веселья.

Я не могла ни говорить, ни пошевелиться. Просто смотрела, онемев, как он подтягивается и, одним плавным движением, снова встаёт на стену.

Я сглотнула — сердце всё ещё грохотало в груди, а по щеке скатилась капля пота.

Аджай наклонился, стёр её большим пальцем.

— Знаете, Док? — произнёс он, облизывая губы. — Мы всего лишь самоубийцы-любители, которые рассказывают другим самоубийцам-любителям, что самоубийство — не выход.

Он подмигнул и, прежде чем уйти, добавил:

— Видеть страх в ваших глазах заставило меня почувствовать себя живым.

Я с трудом дышала. Мысли рассыпались.

— Я чувствовал силу. Контроль. Мог бы прыгнуть, но… — он замолчал, нахмурился. — В любом случае я бы не умер.

Что?

— Что вы хотите сказать? — спросила я. — Что это значит? — повторила, но он уже уходил.

Он не ответил, а я не пошла за ним. Не сразу, во всяком случае.

Я никогда не испытывала ничего подобного. Это было одно из худших ощущений в моей жизни.

У этого парня — серьёзные проблемы.

И пусть бы это стало последним делом в моей карьере, я должна была узнать, что скрывается за личностью Аджая Купера.

Когда прилив адреналина схлынул, я медленно спустилась по лестнице и вернулась внутрь.

— Где пациент двести сорок два? — спросила я у дежурного за стеклом поста.

— Мы нашли его блуждающим по саду, — ответил он спокойно.

Мне даже захотелось рассмеяться.

— Его уже вернули в палату.

— Отлично. Я к нему. Спасибо.

Я старалась не поддаваться злости.

Нужно было оставаться холодной, не давать ему понять, какое влияние он начинал на меня оказывать.

Но когда я подошла к стальной двери с выбитым номером 242, всё самообладание испарилось, уступив место ярости.

— Что, по вашему мнению, это было за представление?! — ворвалась я в комнату. — Отвечайте!

— Я не обязан вам ничего объяснять, — холодно отрезал он.

Эта фраза вспыхнула во мне, как спичка в бензине.

Я подошла к нему, схватила за плечо, заставив обернуться.

Он бросил взгляд на мою руку, затем — прямо в глаза.

И в этом взгляде не было ни усмешки, ни привычной наглой издёвки.

Он был ледяным. Сосредоточенным.

Как снайпер, готовый нажать на спуск.

— Из-за вас у меня чуть сердце не остановилось! — выпалила я.

Он поднялся. И я увидела, как нечто тёмное мелькнуло в его взгляде, будто сама тень легла на лицо.

Он взял прядь моих волос, обвил её вокруг пальца.

Его голос прозвучал хрипло, низко, жёстко:

— Вы правда думаете, что сможете меня изменить?

Я наблюдала, как мои волосы скользят по его пальцам, как в лучах света блестят тонкие золотистые нити.

Попробовала отстраниться, но его хватка только усилилась.

— Вы тратите время, Доктор. — Его дыхание стало жарче. — Вы не можете понять.

Он склонился ближе и тихо выдохнул мне прямо на губы.

Горячий воздух проскользнул внутрь, и я сглотнула, резко оттолкнув его.

— Напоминаю, где вы находитесь, мистер Купер, — сказала я, стараясь, чтобы голос не дрогнул. — Ещё один подобный шаг — и я снова запру вас в изолятор.

Я развернулась и вылетела из комнаты, захлопнув за собой тяжёлую дверь.

Я не хотела больше иметь с ним дела.

И в то же время — не могла не думать о нём.

Его тьма притягивала, как огонь мотылька.

Он не имел права так со мной обращаться.

Не имел права смотреть на меня как на равную.

Но я знала: попроси он — и я бы пошла за ним хоть в сам ад.

Я не хотела больше быть его врачом,

но хотела понять его.

Понять, облегчить боль.

Показать, что любое страдание имеет решение.

Вот только… какое решение могла предложить я?

Я, теряющая рассудок от желания проникнуть в его безумие.