Глава 19

Манхэттен, США

16 февраля 2015 года

23:15

Пронзительный звонок пейджера заставил меня открыть глаза. Я протянула руку к прикроватной тумбочке в поисках этого маленького, но такого громкого предмета и нашла его рядом с пультом от телевизора.

Всё ещё сонная и с полузакрытыми глазами я разглядела на дисплее: 242. Три цифры — и я была уже на ногах, с телефоном у уха, в ожидании, когда на другом конце провода снимут трубку.

— Клиника Хендерсон, чем могу вам помочь?

— Это доктор Гейл. Я только что получила сигнал на свой пейджер. Не могли бы вы сказать, что происходит? — спросила я с показным спокойствием, хотя моё сердце ему не подчинялось.

— Конечно, доктор. Пациент из палаты 242 бредит. Медбратья никак не могут его успокоить. Мы подумали, что стоит предупредить вас, чтобы вы помогли нам его усмирить.

Мне не раз приходилось приезжать в клинику вне рабочего графика, но никогда так часто, как из-за Аджая Купера.

Я просто не могла понять, что мучило этого парня.

Я быстро натянула одежду: тёплый белый свитер с высоким воротом, светлые джинсы и кроссовки, которые обычно надевала только на пробежку. Я направлялась в клинику с надеждой, что за это время Аджай обрёл покой во сне, но в глубине души знала, что это не так.

Пятнадцать минут спустя я вышла из машины.

Меня снова ударил ледяной февральский холод. Необычно звёздное небо и полная луна освещали всё вокруг, придавая клинике строгую красоту. Задыхаясь от быстро пройденных ступенек, я направилась прямиком в палату 242.

Я продолжала твердить себе, что всё в порядке.

Мне хотелось в это верить.

Но это было не так.

Ничто не было в порядке. Всё было плохо.

Я добралась до его палаты. Дверь была распахнута настежь, внутри никого не было, и, словно в дежавю, я пережила только что прошедший день с одной поправкой: белые простыни были изорваны в клочья, стена исцарапана, стул сломан, а на левой дверце шкафа из дубового дерева было написано крупными буквами: ПРОКЛЯТ И ЗАРАЖЁН.

— Проклят, заражён и измучен, — с досадой фыркнула я, снимая пальто и приближаясь к исцарапанной стене.

Я пыталась думать о другом, не позволять случившемуся задеть меня эмоционально, но у меня не получалось. Его мучения преследовали меня, или, точнее, меня преследовала целая туча мыслей…

Тоска, ярость и боль окутали меня, и дышать становилось всё труднее, почти невозможно.

Глубокие борозды на стене заставили меня задуматься: он сделал их ногтями или использовал острый предмет?

Я опустила взгляд и заметила на полу маленькие круглые капли. Я наклонилась, коснувшись одной указательным пальцем: это была кровь.

Я сжала руку в кулак, яростно прикусив нижнюю губу, чтобы подавить разочарование и сдержать крик ярости, который рвался из горла.

— Доктор? — Медбрат окликнул меня, привлекая моё внимание.

— Да? — Я обернулась, массируя виски, чтобы облегчить головную боль, которая понемногу овладевала моей головой.

— Пациента 242 переместили в изолятор незадолго до вашего приезда. На него надели смирительную рубашку после нападения на медбрата, который пытался его успокоить. Эти капли — результат удара кулаком прямо в лицо.

Теперь у меня просто раскалывалась голова, и ярость стала полновластной хозяйкой моих действий. — Отведите меня к нему!

Парень кивнул и пригласил меня следовать за ним.

Я услышала крики, доносившиеся из палаты 239. Скорее всего, у Аделины были жуткие галлюцинации.

— Когда проводите меня к пациенту, идите к ней и успокойте её. И не смейте применять силу, иначе я велю вас уволить на месте.

Он кивнул головой в знак согласия, но я знала, что мысленно он меня проклинает.

Я отдавала себе отчёт, что больше никого не выношу. Время от времени мне хотелось быть ироничной, солнечной или весёлой.

А вместо этого я оставалась чертовски сдержанной, строгой, угрюмой и монотонной… Дойдя до изолятора, я знаком велела медбрату уйти, затем переступила порог.

Он сидел на кровати, спиной к двери. Тусклый слабый свет едва освещал комнату.

Я подошла ближе. — Аджай?

Оглушительная тишина, которую мне уже было тошно слышать, окружала четыре белые стены. Я снова помассировала виски — нужно было принять обезболивающее, как только я выйду отсюда.

— Что случилось сейчас? Что вас так взволновало? — Мой тон смягчился в надежде, что мне ответят.

— Пожалуйста, ответьте же мне?

— М-х…

И что значит «м-х…»? Что это за ответ такой — «м-х»?

— Аджай, прекратите! Хотя бы на этот раз ответьте мне! — с раздражением воскликнула я, не испытывая ни малейшего желания его жалеть.

— Пф.

Почему он так себя ведёт? Это его поведение глупого, капризного ребёнка удручало меня и одновременно доводило до белого каления.

Я схватила его за лицо и заставила посмотреть на себя.

В ответ он мрачно, с презрением уставился на меня.

— Уберите от меня свои руки, уродливые, как и ваше лицо.

Спокойствие, которое я заставляла себя сохранять, рухнуло, едва я услышала эти слова, и моя ладонь с силой обожгла его щёку. Прядь светлых волос упала ему на глаза. Он резко отбросил её назад и, не давая своему разуму ни секунды на раздумье, сказал: — Ещё! С его насмешливой ухмылкой и этим презренным взглядом его следовало бы предать суду… Мне хотелось проникнуть в его развращённый мозг хотя бы на десять минут и побродить среди множества больных мыслей, что так терзали его.

— Что это за человек, который хочет, чтобы его били?

— Тот, кто находит покой только в боли, — ответил он.

— Если это боль, чего вы хотите, то боль вы и получите.

Я ещё сильнее затянула застёжки смирительной рубашки, чтобы он не мог сделать ни малейшего движения.

Мне до смерти хотелось видеть его беспомощным, умоляющим.

Я схватила его густые волосы цвета белой платины и заставила склонить голову. Я впилась зубами в мягкую плоть его шеи, и из его губ вырвался сдавленный стон. Я сжала сильнее и, едва почувствовав, как кожа поддаётся, разжала челюсти.

Я хотела заклеймить его болью.

Я хотела видеть, как эта молочно-белая кожа покроется синяками.

Я хотела наблюдать, как день за днём синяк будет менять цвет: красно-синий, затем сине-зелёный, потом жёлто-золотистый…

Я хотела, чтобы врачи гадали, как он их получил. Я хотела, чтобы они списали их на гематому, возможный перелом или, ещё лучше, на внутреннее кровотечение… Лишь тогда я была бы удовлетворена.

Он извивался под хваткой моих губ, переместившихся теперь на внутреннюю сторону его бёдер. Я снова и снова кусала все уязвимые места, я знала, что он страдает, но знала также, что всё это невероятно возбуждало его, и эрекция, проступавшая сквозь белые боксеры, была тому явным доказательством. Они даже не потрудились надеть на него штаны, к моему удовольствию. Я грубо стащила их, не проявляя ни капли нежности, будучи готова завершить свою пытку самой чувствительной частью мужской анатомии.

Мой вызывающий взгляд упивался его беспомощностью под железной хваткой моих зубов.

Крик боли прозвучал в комнате, его глаза налились кровью, а моя торжествующая улыбка разожгла в нём ярость.

Он пытался высвободиться из смирительной рубашки, но каждая попытка была тщетна, и я не могла не наслаждаться этим.

Я поднялась и, прежде чем оставить его одного в этой камере-изоляторе, приблизилась к его уху. — Надеюсь, вы обрели покой. — Я ядовито поцеловала его в щёку.

Я бросила на него последний взгляд: его шея и бёдра были покрыты пятнами.

Я была удовлетворена, теперь я могла наконец вернуться ко сну.

— Убирайтесь прочь, вы мне не нужны! Мне не нужны люди, неспособные к сочувствию. Идиоты, ничтожества, подлецы. Вы называете меня больным, я рад, по крайней мере, я не такой, как вы. Я никогда не буду таким, как все. Я избегаю вас, живу бегством, снаружи — ад. Я неправильный, но вы — ещё больше. Только потому, что вас большинство, победа будет не за вами.

Я застыла, услышав эти слова, выплюнутые мне вслед с такой яростью. Я не хотела возражать, не хотела доставлять ему удовольствия, давая понять, что он задел мою гордость.

Со всей силой, что была во мне, я захлопнула дверь за спиной.

Как он посмел говорить мне такое после всего, что я для него сделала? Мне следовало оставить его гнить там, или, ещё лучше, поселить в одной камере с Эдрианом.

Интересно, кто бы из них вышел победителем.

— Не выпускайте его ни под каким предлогом до моего нового распоряжения. Ему нужна дисциплина, и я полна решимости преподать её ему.

Охранники у двери камеры кивнули.

— Он городит кучу глупостей, вероятно, его воображение работает без остановки. Вне зависимости от того, что он говорит, не придавайте этому значения. — Так я подстраховалась. — Если я снова понадоблюсь, не стесняйтесь звонить. Спокойной ночи, ребята.

— Спокойной ночи, доктор Гейл.

Я направилась к выходу, вспомнив, что забыла пальто в палате 242. Я повернула назад и, проходя мимо 239-й, остановилась, чтобы проверить, всё ли в порядке с Аделиной.

Я тихо постучала, вежливо попросив разрешения войти. Я знала, что она не спит — никогда не спит после галлюцинаций. Я вошла. Комнату освещала лишь старая лампа, излучавшая тусклый свет, а она сидела в кресле-качалке, которое её дочь подарила ей три Рождества назад.

Вперёд-назад, назад-вперёд — этот скрип никогда не давал мне покоя.

Я не понимала, как она могла постоянно, в любой момент дня, переносить его.

— Миссис Вулф, с вами всё в порядке?

Она посмотрела на меня. Взгляд, потерянный в пустоте, глаза, полные ужаса, и сознание, затуманенное страхом.

— Миссис Вулф… — снова позвала я её.

— Крики, вопли, отчаянные вопли бедных людей. Я смотрю на это бессильно и молю о пощаде, крича во всё горло, но никто меня не слушает. — Её дыхание участилось, и я попросила её сохранять спокойствие, пытаясь помочь ей нормализовать сердечный ритм.

— Всё в порядке, миссис Вулф. Успокойтесь.

— Крики… отчаянные крики. Осязаемое отчаяние, женская фигура в петле, с руками, трагически сведёнными болезненным спазмом насильственной смерти. Толстая верёвка свисает с перекладины, прогнувшейся под весом, и шея кажется сломанной. — Ужас и отчаяние в её голосе заставили меня содрогнуться. На мгновение я вспомнила, как впервые заполняла её медицинскую карту.

Психопатический бред — таков был окончательный диагноз.

Термин «психоз» обозначал психическое расстройство, при котором связь индивидуума с реальностью была нарушена, что серьёзно искажало его способность к здравому суждению и в значительной степени нарушало личное, социальное и профессиональное функционирование.

Индивид, в данном случае Аделина, был склонен к изоляции и не способен выполнять обычные социальные и семейные обязанности.

Характерные симптомы психоза в основном делились на три типа: галлюцинации, бред и искажения мышления.

И Аделина отражала их все.

Я попыталась успокоить её, прежде чем достать из кармана таблетку Стилнокса — снотворного, которое в основном использовали люди, страдающие бессонницей.

Она принимала его каждую вечер по моему назначению, но, судя по предыдущей реакции, я сделала вывод, что медсёстры не проконтролировали, приняла ли она его.

Пока Аделина проглатывала лекарство, я вспомнила, как впервые читала её историю болезни с письмом, которое она написала своему мужу.

История болезни пациента 239 (Аделина Вулф)

33 года, домохозяйка, госпитализирована с диагнозом «деменция прекокс, гебефренический тип»

Лечащий врач: д-р Эмилио Стюарт

США 30/04/1982

Дорогой муж,

заберите меня немедленно, я хочу вернуться домой, я больше не хочу здесь находиться, больше нет!

Если бы вы знали! Если бы вы только знали! Приезжайте — и не забудьте привезти мне новую одежду и бельё, ведь то немногое, что я привезла, пришло в негодность… а когда его стирали, его смешали с другим, полным грязи, поэтому я больше не могу его носить. Поверьте мне и исполните то, о чём я прошу. Если вы не можете, позвольте приехать моей сестре. Я только и жду вас день за днём, час за часом, чтобы снова увидеть вас! Уже год как у меня нет никаких известий от семьи! О моей маленькой девочке. Один лишь Бог знает, сколько мучений! Сколько ужасных мыслей терзают мой разум! Умоляю вас, уменьшите же мои страдания и измените эту несчастную жизнь, которую у меня больше нет сил терпеть!

Больше ничего. Всем приветы, поцелуи моей девочке.

Ваша жена, Аделина В.

Излишне говорить, что на то письмо так и не ответили.

Когда я прибыла в клинику в две тысячи одиннадцатом, я поручила секретарше связаться с её дочерью. Аделине было пятьдесят девять, и более двадцати лет ей не было даровано привилегии видеть, как та растёт. Поэтому, насколько это было в моих силах, я подарила ей проблеск счастья, надеясь, что это заставит её снова улыбаться.

— Благодарю вас, доктор Гейл. Вы всегда так добры ко всем нам. Мне жаль, что тот юноша так вас злит.

Галлюцинация, должно быть, закончилась, вернув её к спокойствию, которое, как я знала, будет лишь временным.

Её слова вернули меня в реальность, ударив в самую глубину души; я не думала, что раздражение, причиняемое мне Аджаем, было так заметно со стороны.

— Миссис Вулф, не беспокойтесь, у меня всё под контролем. — А потом, что от контроля у меня осталось совсем немного, но в этой клинике даже стены имели уши, и лучше не давать новых тем для разговоров.

— Спокойной ночи, Аделина, — мягко сказала я, прежде чем позволить двери закрыться за моей спиной.

Иногда я недооценивала ту постоянную гонку, которую вела с самой собой. Мне следовало бы определённо перестать чувствовать себя такой жаждущей видеть вещи, которые я никогда не увижу, иначе вечное разочарование, которое я испытывала, никогда бы меня не покинуло.

Я вернулась в палату Аджая и села на его кровать.

Во мне была такая ярость, что мне хотелось кричать, пока не сорву голос, и крушить всё вокруг. Но я не могла.

Я должна была молчать, проглотить горькую пилюлю и двигаться вперёд, как ни в чём не бывало.

Я достала из кармана маленький чёрный кожаный блокнот и, пока не забыла, записала свои последние мысли об этом психопате, запертом в изоляторе.

История болезни пациента 242 (Аджай Купер)

21 год, холост, студент, атеист, неустойчивая личность.

Лечащий врач: д-р Эсмеральда Гейл

Дневник наблюдений: Заметки от 17 февраля 2015 года, 23:50

Паранойя, меланхолия, травмы, страдания, фобии, живость, идиотизм, кретинизм, убожество: всё то, что другие не готовы понять, я узнаю в пациенте 242.

Происхождение проблемы не имеет значения.

Цель: изолировать его и усмирить.

Постоянные попытки проявлять любовь и готовность выслушать его не принесли желаемых результатов.

Поэтому он проведёт несколько дней в изоляторе, ровно столько, чтобы дать ему понять, что главный здесь не он.

Я закрыла блокнот и убрала его в карман пальто.

Я прилегла на кровать Аджая, узнав на подушке тот сладкий запах, что был так характерен для него.

Даже простое пребывание в его комнате позволяло мне ощущать его всепоглощающее присутствие.

Я вздохнула. Я была в состоянии разочарования, чувствовала, что не могу реагировать, не могу защитить себя от того, что со мной происходило.

Но что со мной происходило? Я даже не понимала.

Я не понимала, как действовать и стоит ли действовать, не понимала, стоит ли оставаться неподвижной, лежа на боку и уставившись в неподвижную точку на стене, этой стене… покрытой царапинами Аджая, где любой другой увидел бы лишь белую стену, а я видела отражение всех своих мыслей.

Возможно, мне следовало бежать, удирать от чего-то, что я не смогла бы идентифицировать, к чему-то, что утешило бы меня.

Вместо этого я решила остаться неподвижной, наблюдая за своими мыслями и видя, как они проносятся мимо моего сознания, не будучи в состоянии остановить их, понять их.

У меня не было сил реагировать, всё, что я могла делать, — это время от времени закрывать глаза и глубоко дышать, три, четыре раза, ровно столько, чтобы перевести дух, а затем снова погружаться в свои мысли.

— Эсмеральда! — Тёмный и властный голос заставил меня открыть глаза. Это был Брэйден, на вид — довольно разгневанный Брэйден.

— Эсмеральда, какого чёрта ты делаешь в постели пациента 242, можно узнать? — Я попыталась сфокусироваться на своём женихе и, всё ещё сонная, с трудом собралась с силами, чтобы объяснить ему, что произошло.

— Итак? — приструнил он меня.

— Брэйден, помолчи минутку, пожалуйста. Я, наверное, заснула, когда вернулась за пальто прошлой ночью. Меня вызвали по пейджеру из-за моего пациента, я сразу примчалась в клинику, а потом… Сон, должно быть, одолел меня. Неужели ты всегда должен быть таким деспотичным? Я устала, — прохрипела я, пытаясь продолжить, но меня перебили.

— Прости, ты права, ты много работаешь, и я понимаю тебя. Я в последнее время тоже очень устаю. — Каждый раз, когда я пыталась объяснить ему своё состояние, он говорил, что у него хуже, и что он понимает меня, но это было не так.

Я ненавидела его.

Я ненавидела, когда он пытался меня контролировать, а это случалось всегда, словно ищейка, он надеялся знать, какого чёрта я делаю каждую минуту каждого часа каждого дня.

Я ненавидела его поведение и ненавидела тот факт, что он не мог понять, как мой страх овладевал мной!

Смирись, ты никогда не сможешь понять меня! Мне так хотелось крикнуть ему это, но, как всегда, я осталась молчаливой, улыбаясь ему.

Я увидела, как он покорно приблизился к моим губам, и я позволила ему поцеловать себя, нежно, в то время как ноздри наполнялись тем запахом, от которого у меня так воротило желудок.

— Тебе стоит проведать его. Медбратья сегодня утром обнаружили его тело покрытым синяками. Его спросили, как он их получил, но всем уже известно, что с нами он не разговаривает.

Моя частота сердечных сокращений возросла, а вместе с ней и моё дыхание.

Я снова почувствовала бабочек в животе, я почти снова смогла ощутить вкус адреналина от только что прошедшей ночи.

— Всё в порядке, дорогая? — спросил он, поглаживая мои волосы.

— Всё прекрасно. Теперь, если ты меня извинишь, я заскочу домой переодеться.

Попрощавшись с Брэйденом, я направилась к выходу.

Проходя по коридору, я остановилась у стальной двери изолятора. Я помедлила несколько секунд, желание войти было велико, но я решила подавить его и поехать домой.

Я продолжила идти, пытаясь изгнать из головы все проблемы, что яростно кружились в моей голове.

Когда я открыла главную дверь, удар солнечных лучей пришёлся мне прямо в лицо.

Я опустила голову и спустилась по ступенькам.

Поглощённая поисками ключей, чтобы открыть машину, я услышала, как меня несколько раз окликает запыхавшийся голос.

Я обернулась и увидела сотрудника службы безопасности, бегущего ко мне.

— Доктор, прошу прощения за беспокойство. Я видел, что вы уезжаете, но медбратья попросили позвать вас, потому что ваш пациент, тот, что в изоляторе, просит вас.

Я закрыла глаза, выдыхая воздух, густой от ярости.

— Я не могу подойти к нему сейчас, скажите ему, что я вернусь позже.

— Доктор, при всём уважении, этот парень легко выходит из себя, мы не можем позволить ему напасть на другого медбрата. Он умоляет вас, как сумасшедший, осмотрите его, пока мы ждём снаружи, на случай, если вам понадобится помощь. — Я мрачно, с отвращением посмотрела на него.

Переполненная гневом, я швырнула сумочку на крышу машины, прежде чем быстрым шагом направиться к этому негодяю.

Я вошла в слабо освещённую комнату, достаточно, чтобы разглядеть очертания, что с жестокостью меня изучали.

— Логово для доктора Гейл, вы в ловушке, Красная Шапочка. Добро пожаловать к большому злому волку.

Он продолжил изучать меня, роняя на холодный пол смирительную рубашку. Я с недоверием смотрела на эту белую ткань, звук стальных застёжек, ударяющихся о плитку, эхом отдавался в комнате. Я подняла взгляд на лицо Аджая, который, развеселившись, направился ко мне. Я инстинктивно отступила, пока не коснулась стены.

Кровь стремительно отхлынула от моего тела, страх смешался с адреналином. Я застыла неподвижно, скрупулёзно изучая каждое его движение.

— Как вам удалось освободиться? — спросила я, уверенная, что развязать эти ремни было практически невозможно, особенно если накануне вечером их затянули именно для того, чтобы лишить его всякой возможности двигаться.

— Я злой, очень злой. Я испорчен внутри. Вы не знаете, как далеко я могу зайти, вы не представляете, что я могу с вами сделать.

Я с трудом сглотнула, пока его безумные глаза были прикованы к моим.

Он прижал меня к стене с ещё большей силой, продолжая говорить. — Вы, должно быть, здорово повеселились, приводя меня в такое состояние прошлой ночью. Вы правда думали, что причините мне боль? Мне никогда не было дела до страданий, я боролся всю свою жизнь, и это никогда не было для меня слишком тяжёлым. Теперь, если вы не против, я повеселюсь с вами.

Я не могла в это поверить, я не понимала, как он сумел освободиться из смирительной рубашки. Казалось, дьявол владел его душой и давал ему все необходимые инструменты, чтобы пытать меня.

— Как вы освободились… И потом, зачем вы позвали меня сюда? — спросила я всё ещё дрожащим голосом.

— О, нет, Док. На этот раз вам не позволено задавать вопросы. На этот раз вы должны просто молчать. — Он медленно вдохнул последние следы духов, что остались у меня на шее.

— Не притворяйтесь, что спокойны, ваше тело выдаёт вас. Выдаёт это прерывистое дыхание… — Он провёл большим пальцем по моим губам, затем продолжил. — Выдают глаза, выдаёт реакция на моё прикосновение. — Запертая у стены, с перехваченным дыханием, я молила свой разум не поддаваться обаянию этого проклятого.

— Отпустите меня немедленно. Не заставляйте меня кричать о помощи, — сказала я твёрдым голосом.

— О, заткнитесь. Вы сами знаете лучше меня, что никого не позовёте, а если и позовёте, мне придётся заткнуть вам рот. — Я сглотнула, проклиная себя за то, что вошла сюда.

Я наблюдала, как он зловеще приближается к впадине на моей шее.

Скользящим медленным движением он лизнул меня, словно имел дело с изысканным блюдом, которое требовалось распробовать, а не с человеческим существом.

Он провёл языком по всей линии затылка до моих губ, повторил движение по кругу на моём рту, затем поцеловал меня с жестокостью.

Я извивалась, как змея, задыхаясь, как одержимая, снова павшая в ад. Меня швыряло и снова выносило на поверхность самим дьяволом.

— Пошёл ты к чёрту. А теперь оставь меня в покое. — Он неловко оттолкнул меня.

Я с недоверием посмотрела на него, потирая плечо, на которое он надавил, чтобы оттолкнуть меня.

— Какого хуя ты ещё здесь стоишь и уставилась на меня?

Он снова приблизился, схватив прядь моих волос, но не причинив особой боли.

Он откинул мою голову назад, так что единственное, что я могла видеть, — это белизну потолка. Я снова сглотнула, когда почувствовала, как его тёплый язык обводит моё ухо.

Тихо, он прошептал: — Вы мне осточертели, убирайтесь из этой комнаты на своих двоих, прежде чем я вышвырну вас. И поверьте мне, мои методы вам бы не понравились.

Я вырвалась из его хватки и, делая вид, что не придаю этому большого значения, покинула комнату, полная стыда за то, что позволила себя так одурачить.

Под душем струи горячей воды ласкали моё тело, в то время как мой разум устремлялся к тому парню.

Аджай мог самодовольно улыбаться, хмурить брови и гореть без пламени одновременно.

Он был страстным, грубым; он был всем, кем Брэйден никогда не был.

Излишне говорить, что он не совсем соответствовал идеалу идеального мужчины.

Он был высокомерным, самовлюблённым, наплевательским, с изрядной долей садизма, заставлявшей его испытывать удовольствие, видя, как я страдаю и тоскую по нему. Чем шире была гамма эмоций, тем сильнее были ощущения, что я испытывала. Чем сильнее были ощущения, тем более живой я себя чувствовала.

Он постоянно бросал меня от радости к печали, от удовольствия к драме.

Он заставлял меня испытывать к нему влечение, гораздо более сильное, чем то, что я испытывала к мужчине, который, как мой жених, просто пытался сделать мне хорошо.

Я никогда не хочу того, что для меня хорошо, — подумала я.

Это был печальный парадокс, но именно он привлекал меня больше всего.

Я знала, что мне будет больно, но я не могла удержаться.

Я была везучей женщиной, но недостаточно осознающей себя и то, чего я действительно хотела.