Глава 20
Из всех страстей — самая сложная, самая трудная для высшего проявления, наименее доступная простым смертным, самая чувственная в истинном смысле слова и, без сомнения, наиболее достойная утончённых художников — это страсть, связанная с наслаждением вкусом.
Лондон, Великобритания
11 марта 1971 года
В этом теле, распростёртом в пристройке, не было ничего героического. И пока полиция выполняла свою работу и выносила вердикт — самоубийство — я стоял и смотрел на этот труп, на бездну одиночества, из которой не было выхода.
Секс, наркотики и рок-н-ролл.
Никогда ещё определение не подходило так точно для описания тех лет — моих лет. Музыка звучала повсюду; невозможно было прожить и нескольких часов, не услышав её.
Моя жизнь тогда состояла из яростных протестов, исступлённой свободы — это были годы огня, свинца и стробоскопических огней.
«Фигура бунтаря, парня с талантом, сумевшего стать рок-звездой, несмотря на не самую безупречную интонацию. Его сильная сторона — выразительность, глубокая, живая, и поэзия, щедро даримая в текстах».
Так описывали меня журналисты.
Я стал героем выступлений, перешедших все мыслимые границы дозволенного, и тем самым лишь укрепил миф о «проклятом поэте».
У меня было всё, о чём только можно мечтать, но когда летом я приехал в Лондон, настроение изменилось: воодушевление уступило место депрессии и изоляции.
Я презирал жизнь и поклонялся смерти. Моим кредо было саморазрушение — под звуки алкоголя и наркотиков.
Пророк и новатор, бунтарь, не поддающийся предсказанию, — красивый и обречённый. Всё это был я, Натанель Джексон.
На сцене я отдавал себя полностью, заставляя публику и любить, и ненавидеть меня. Саморазрушение, социальный протест, видения и секс — таков был Натанель, задумчивый и безумный.
Если бы не тот смертоносный коктейль из наркотиков и не выстрел из «.38 special[3]» в той лондонской комнате, при тех самых обстоятельствах, всё, чем я был, не имело бы теперь того же значения.
Я нарушил суровые законы своей натуры — оборвал жизнь раньше положенного срока.
Я ослушался Аластора, демона строгого, верховного исполнителя приговоров адской монархии.
Я не знал, что ждёт меня дальше, но чтобы узнать, достаточно было лишь броситься в объятия ада.
Я поддался наркотикам, как обжора — еде.
Среди всех смертных грехов только обжорство было поистине плотским.
Плотским — потому что укоренялось в самой телесности человека, в наслаждении, которое он испытывает, вкушая, наполняясь, в ощущениях, что сопровождают эти действия.
Плотским — потому что требовало участия самого тела, органов, жаждущих чувства.
Еда, как и наркотик, могла убить тебя. Можно было попытаться очиститься, вырваться, но тот, кто начал умирать изнутри, рано или поздно умирал и снаружи.