Глава 21
Манхэттен, США
5 марта 2015 года
Он сводит меня с ума, честное слово, — подумала я после очередной бури, что он во мне поднял. Но, пожалуй, не стоит так злиться, — продолжала я размышлять, застряв в кабинете над чашкой чая.
Крошечная, маленькая, грёбаная щёлочка счастья — больше я и не просила! А сегодня он снова это сделал.
Подошёл ко мне — к моим губам. Неприлично близко.
Я хотела прижать свои губы к его, но удержалась и осталась стоять, недвижимая, дожидаясь, когда он отступит и уляжется буря, поднятая одним лишь касанием.
С первого же мгновения, когда я увидела его — сидящего в общем зале, с этими серебристо-белыми волосами и видом диссоциированного психопата, которого любая женщина захотела бы проанализировать и спасти от внутренних чудовищ, — я поняла: Аджай Купер разрушит мою жизнь. Настолько, что я начну верить — это я сошла с ума.
Помешивая ложечкой эту бурду снова и снова, я поклялась больше не поддаваться на чары извращённого ума этого юноши.
Послышался стук в дверь, и, едва раздался четвёртый удар, я велела входить.
— Доктор, простите, что отвлекаю, но… — я не дала ему договорить.
— Что он натворил на этот раз? — вздохнула я, уже догадываясь, что причина визита — Аджай.
— Он снова разорвал простыни. Это уже третий раз на этой неделе.
— И вы зовёте меня из-за такой ерунды? — опешила я.
— Нет, собственно, не поэтому я… — он выдохнул, раздражённо, и продолжил: — Он порезал грудь, в области сердца.
Указательным пальцем он показал точное место, и пока он делал этот жест, по моей спине пробежал холодок, заставив меня повести плечами.
— Зачем он это сделал?
— Не знаю, доктор. Мы, как положено, убрали все острые предметы. Не понимаю, где он раздобыл стекло. Все окна здесь фактически небьющиеся, во время обеда и ужина — только пластик, а в сад их выводит охрана.
Мой мозг мгновенно перенёсся к заброшенной вилле в лесу. Там окна были разбиты, осколки валялись повсюду — наверное, он прихватил кусок, прежде чем уйти.
— Где он? — спросила я, всё ещё мыслями в том лесу.
— В медпункте, надеемся, что позволит обработать рану, — проворчал он.
— Благодарю.
Я быстро дошла до процедурной. Он сидел на кушетке, на левой стороне груди — белая повязка. Его лицо наполовину освещала желтоватая лампа.
— Зачем, Аджай?
Раздражение слышалось в моём голосе.
Он молчал несколько минут, и когда я уже почти потеряла надежду, заговорил:
— Знаете, где на самом деле проблема? Внутри меня. Там рождается каждая извращённая мысль, и я верю в неё настолько, что она становится реальностью. Или, кто его знает, может, это уже реальность, а всё это — лишь очень садистский способ её переработать. — Он перевёл дух и продолжил: — А знаете, в чём моя главная проблема?
— Нет, — выпалила я. — Но если вы мне скажете, мы вполне сможем…
— Вы, — отрезал он, перебив меня. — Вы — моя проблема.
— Я?! — Я вскинула брови, удивлённая.
Меня охватила тоскливая тревога, в голове вихрем пронеслась тысяча мыслей.
— Как я уже сказал, это странная форма садизма, который я обращаю на себя, чтобы причинять как можно меньше вреда.
Голова раскалывалась, давление стремительно падало, и прежде чем я успела понять, что происходит, всё провалилось в чёрную дыру.
Темнота окутала комнату. Вспомнилось детство — моя привычка спать с ночником и никогда не оставаться в полной тьме. Парадоксально, но я боялась не самого мрака, а того, что могу в нём увидеть.
Сейчас, в этой темноте, мне было спокойно. Даже… уютно.
Без единой полоски света, способной утешить взгляд и испуганную душу, я открыла глаза — и увидела две лазурные, как сапфир, радужки, пристально глядевшие на меня. Голова болела, я не помнила, что случилось, но, прежде чем встретиться с реальностью, ещё мгновение любовалась этим лицом.
Я с трудом подняла руку и коснулась ладонью его резких, сильных черт.
— В ваших глазах так много мрака, Аджай. Столь светел снаружи — и столь мёртв внутри, — хрипло прошептала я.
Я ожидала, что он отпрянет, но он не отпрянул. Большим пальцем он провёл по моим губам вновь и вновь, и это невинное касание заставило моё сердце забиться неровно.
Его дыхание, в отличие от моего, было ровным, спокойным, и именно это вводило меня в смущение.
Я попробовала вывернуться из-под его тела, нависшего надо мной, но он не позволил — прижал меня ещё сильнее.
— При свете — выигрываете вы, доктор. А во тьме… во тьме побеждаю я.
Я с трудом сглотнула.
— Дышите, — шепнул он у моей шеи. — Дышите, — повторил, мучая кожу кончиком языка.
— Я видел вас всякий раз, когда вы терялись в оргазме от доктора Хендерсона. Видел — и понял, что это ничуть не похоже на то лицо, что было у вас, когда вы отдавались моей страсти. Меня заводило знать: вы в объятиях своего жениха, но мыслями — со мной, — его слова перехватили мне дыхание. — Не спорьте, вы знаете, что я прав.
Его ладонь скользнула под мою аквамариновую блузку, сжала грудь, большой палец заиграл с уже твёрдым соском.
— Сказать, что я сексуально притянут, взбудоражен, искушён, измучен, — было бы грубым эвфемизмом[4],— выдохнул он.
Голова наполнилась мучительно-сладким образом его тела. Смотрела — и страдала. Я закрыла глаза; пружины кровати скрипнули, а он гладил меня с животным удовольствием во взгляде, подогреваемым жаром, тяжёлым воздухом и одновременно нежной и жадной потребностью прикасаться к обнажённой коже, к белизне моих грудей.
Он резко раздвинул мои бёдра и столь же резко вновь сжал их, проводя вдоль своих бёдер. Вздохнул, глаза закрыты, голова откинута назад, губы приоткрыты, ладони распростёрты на моём животе. Наполовину бодрствуя, наполовину тоня в нереальности.
Я подходила ему идеально — в неуправляемой пульсации его движений. Лицо у него было спокойным, как всегда подвластным собственным выражениям, но тело выдавали дрожи, становившиеся чаще по мере того, как моё дыхание рвалось, хрипло и коротко.
Пальцы мои вцепились в ткань юбки, будто так я могла удержать эту нестерпимую, пьянящую боль — которой я в конце концов неизбежно отдалась.
Я почувствовала, как ноги сводит судорогой, и в тот же миг — хоть он и пытался скрыть — из груди у Аджая вырвался глухой стон, не оставивший сомнений в природе этого скрытого наслаждения.
5 марта 2015
22:40
Чем больше я думала — тем хуже было. Чем хуже было — тем больше я пила. А чем больше пила — тем сильнее думала.
— Чёртов замкнутый круг, — пробормотала я.
Бутылка «Мартини» стояла на столике рядом. Вначале я намеревалась выпить её целиком — как можно быстрее, но первый глоток дался не сразу.
Я смотрела на бутылку — и видела, как Аджай яростно двигается во мне.
Но чем сильнее я об этом думала, тем хуже становилось, а чем хуже становилось — тем ближе я тянулась к бутылке. Пока та не опрокинулась мне на платье.
Треть «Мартини» — коту под хвост.
Давно я так не пила. И удивилась, насколько всё ещё держу алкоголь. Слишком хорошо держу, учитывая, как плохо идут дела.
Я сидела в кресле напротив камина и смотрела на огонь, вспоминая дневную сессию.
Аджай начал вслух читать отрывок из моей дипломной работы, и я не смогла не слушать — мне было любопытно.
— Принц сознавал долг и имел государственное чувство, но не обладал личностью, подобающей государю. Характер — мучительный, с острыми углами, переходящими в ревность и зависть, в сомнение и подозрительность. Он, несомненно, был несчастлив: мечтатель, молчун, меланхолик — мечтал о женщинах, не обладая ими. Он был закомплексован. Испытывал доведённую до крайности жажду любви. Мать всегда предпочитала брата, отец презирал его и сговаривался с врагами, брат, не будучи первенцем, мечтал о его смерти ради власти. Он был непредсказуем. При всей худобе презирал физическую опасность. Нравственно — неустойчив, боязлив, одержим до невероятного степенью сомнений и угрызений совести. Ненавидел причинять людям зло, но, страдая, отправлял на эшафот тех, кто его предал. Всё это привело его к тому, что он всегда ненавидел: к злому и полному ярости человеку… —
Он захлопнул мой рукописный томик с явной брезгливостью и торопливо водворил обратно на полку.
— Что-то не так? — спросила я, недоумённо глядя на него.
— Почему вы написали всё это?
— Месяцами я искала тему для дипломной работы, — ответила я спокойно, — и нашла её в личности короля Филиппа Леопольда Клиффорда. Его добродетель вызвала у меня любопытство, и я решила копнуть глубже — изучить эту мрачную и измученную душу.
Я наблюдала, как он погрузился в раздумье над моими словами.
— И что вы узнали? — спросил он.
Внезапный интерес к этому персонажу заставил меня подумать, что, вероятно, он узнавал в нём самого себя.
— У него был вдумчивый ум и волевой, властный характер, — начала я, — он воплощал собой высшую форму королевского достоинства. Его здоровье и физическая сила соответствовали его величавому облику, а благородство движений делало очевидным, что сама природа предназначила его для трона.
Он улыбнулся, почти насмешливо.
— Почему вы смеётесь? — спросила я настороженно.
— Вижу, вы сделали хорошее домашнее задание, — ответил он с лёгкой иронией.
Я нахмурилась, не понимая, что именно он имел в виду.
— Что ещё вы знаете об этом Филиппе Леопольде Клиффорде?
Я глубоко вдохнула и поправила очки — обычно я надевала их, чтобы дать глазам отдохнуть.
— Больше всего меня поразило его лицо, — произнесла я. — Всегда серьёзное, но не суровое. Манеры — доброжелательные, мягкие. Никто не помнил, чтобы хоть раз его прекрасные, холодные черты искажались гневом или болью. Лесть, что ему оказывали, никогда не казалась чрезмерной. Вся его жизнь была театральным представлением, исполненным с таким совершенством, что лишь самые проницательные наблюдатели замечали подлинную суть. Увы, он умер, не дожив и до двадцати двух.
— Какова была причина смерти? — спросил он, и я уловила в его голосе иронию.
— До сих пор неизвестно. Одни утверждают, что его отравили, другие — что он покончил с собой. Но вскоре после поминания тело исчезло.
— Ух ты. Так вот что про него болтают, — усмехнулся он.
— Что вы имеете в виду?
— Ничего. Просто у людей богатая фантазия.
— Ну, всё это лишь догадки. Возможно, когда-нибудь правда всё же откроется.
— Где он правил?
— В Англии. Точнее — в Скиптоне.
— Я хочу туда поехать, — сказал он неожиданно жёстким голосом. — Это не просьба, а приказ.
От этого властного тона у меня по коже побежали мурашки.
— Пока вы находитесь здесь, я уверяю вас, посещение этого места невозможно, — ответила я сдержанно. Мне было жаль разочаровывать его, но следовало говорить прямо.
— Прошу вас, доктор, поедемте со мной! Вы сможете это устроить, я знаю.
В его голосе было столько мольбы, что я сдалась.
— Ладно, я попробую, — сказала я тихо.
Я знала, что попытаюсь уговорить Брэйдена, но ещё раньше понимала — это будет напрасно.
Его взгляд, холодный и твёрдый, встретился с моим — мягким, растерянным.
Мы смотрели друг на друга несколько секунд, пока он не сжал грудь рукой, сминая ткань белой майки.
— Всё в порядке? — спросила я тревожно.
Он не ответил. Не поблагодарил за то, что я согласилась хотя бы попробовать поговорить с женихом о поездке. Просто встал, распахнул дверь и громко захлопнул её за собой.
От удара я вздрогнула.
Что же мне с тобой делать, Аджай Купер? — подумала я и сделала ещё один глоток мартини.
В тишине комнаты я пыталась придумать, как рассказать Брэйдену о предстоящей поездке, чтобы его не схватил инфаркт.
Не впервые пациенты просили подобного: но мужчин обычно сопровождали врачи-мужчины, а нам доставались женщины.
Я взглянула на часы над камином — было десять.
Следовало срочно избавиться от запаха алкоголя, иначе, помимо его нравоучений по поводу поездки, меня ждала ещё и лекция о вреде спиртного.
После душа я спустилась вниз — проверить, вернулся ли он. Брэйден сидел перед телевизором.
Я подошла тихо и пропела почти игриво:
— Брэйден, милый… — Я уже чувствовала лёгкое действие мартини.
— Угу, — отозвался он, не отрывая взгляда от экрана.
— Ах да, как же я могла забыть. Когда идёт выпуск новостей, мистера Хендерсона нельзя тревожить.
Новости в одиннадцать мало меня интересовали: я знала, что это всего лишь пересказ вечернего выпуска, который я уже видела.
— Эсмеральда, пожалуйста, — сказал он раздражённо.
Брэйден всегда боялся пропустить хоть одну важную новость и потом выслушивать её от друзей.
— Да, дорогой, — ответила я нарочито послушно, прекрасно понимая, что его это только разозлит.
— Ну же, милая, ты же знаешь, что новости — единственное, что меня ещё интересует в этом чёртовом ящике, — проворчал он раздражённо.
Я решила не спорить и поднялась наверх.
Лежа в темноте, зная, что он поднимется, как только закончится передача, я сосредоточила мысли на нём.
Пусть временами он бывал неприятен — капризен, эгоистичен, чрезмерно амбициозен, — он умел быть и нежным, восторженным, понимающим. Странная смесь противоречий.
И, в конце концов, мне повезло — он действительно меня любил.
С каждой минутой я всё сильнее убеждалась, что пора положить конец этим тёмным отношениям с Аджаем и связать свои мечты с мечтами Брэйдена.
В этот момент я услышала, как он вошёл тихо, почти неслышно.
— Эсмеральда, ты спишь?
— Я поеду с Аджаем в Англию — посмотреть замок, — выдохнула я.
Боже, зачем я сказала это вот так?! Какая же я идиотка! — мысленно выругалась я.
Тема требовала куда большей осторожности.
— Что ты сказала? — его голос стал холодным, обвиняющим. Я не осмелилась повернуться — даже во тьме могла бы различить, насколько он зол.
— Ровно то, что ты услышал, — ответила я, садясь на кровати. — Аджай, то есть мистер Купер, заинтересовался отрывком из моей дипломной работы и захотел увидеть замок Клиффордов. Сначала я отказала, но никогда не видела его таким настойчивым, и… невольно согласилась. Я знаю, это против всех твоих правил, но, пожалуйста, подумай. Сделай это ради меня.
Он не ответил сразу. Когда заговорил — то не о сути.
— Ложись спать.
— Ты не идёшь? — спросила я с надеждой.
— Нет. Спокойной ночи, дорогая.
— Спокойной ночи, Брэйден.
Не поцеловав, не сказав ничего больше, он вышел из спальни и снова оставил меня одну — в темноте.