Глава 23

Манхэттен, США

6 марта 2015 года

Авиабилеты, квитанция о брони отеля и все документы Аджая были доставлены в моё рабочее утро — в запечатанном конверте.

Это вызвало у меня смутное подозрение.

Мне не пришлось спорить с женихом — и это было уже само по себе странно.

Я собиралась разобраться в этом позже, но пока решила насладиться маленьким чувством победы: хоть что-то удалось добиться без ссор и объяснений.

Я внимательно изучила бумаги — и, к своему удовлетворению, заметила, что билеты были первого класса. Роскошь, которую мне редко позволяли, когда поездка происходила по поручению клиники.

У Брэйдена существовала строго выстроенная система служебных командировок: билет первого класса — только для старших членов коллектива.

Билет на обратный рейс не содержал даты — видимо, мне позволяли выбрать день и время возвращения.

Позже я собиралась поручить Себастьяну сообщить Аджаю о поездке.

Я сложила документы во второй ящик письменного стола и поспешила ответить на настойчивый стук в дверь.

— Войдите, — произнесла я.

В кабинет вошёл Баптист — утренний дежурный. Высокий, худой, с чёрными волосами и зелёными глазами.

Слишком чувствительный, мягкий, застенчивый и необщительный. Он работал у нас уже восемь месяцев, и именно эти его эмоциональные черты убедили меня настоять, чтобы его включили в мою команду.

— Доброе утро, доктор. Я привёл вашу пациентку на приём к десяти, — сообщил он своим тихим, ласковым голосом.

— Доброе утро. Пожалуйста, усадите её на диван, — я указала рукой на место у стены.

Баптист помог женщине устроиться, после чего вежливо попрощался и добавил, что останется за дверью, если вдруг понадобится помощь.

Я кивнула и улыбнулась. Теперь Брэйден никогда не оставлял меня без ассистента у двери — на всякий случай.

Я повернулась к своей пациентке — Жоржетт Айвори.

Женщина лет шестидесяти, добрая, нежная, с лицом, на котором время оставило удивительно мало следов. Душа ребёнка, запертая в теле уставшей женщины.

Брошенная мужем, мучимая свекровью и домогательствами шурина, вынужденная жить под их крышей и терпеть унижения.

Будучи беременной и ослабленной, она, как это часто бывало по законам того времени, смирилась: унизилась, приняла свою судьбу — молодая жена, оказавшаяся в чужом доме ради брака по расчёту.

Она подчинилась. Этот покорный удел медленно свёл её с ума.

Пять лет назад Жоржетт оказалась в нашей клинике — последнем прибежище для тех, кому больше некуда идти.

Женщина в её положении имела мало путей: уйти от мужа — значило обречь себя на бедность и позор, монастырь был бы единственным спасением, если бы не её ребёнок.

Ей не повезло даже умереть рано — как некоторым, кому судьба давала такую «свободу».

И вот уже двадцать лет её жизнь напоминала тюрьму. Каждый раз, вспоминая её историю, я ощущала, как сжимается сердце.

— Как вы себя чувствуете, миссис Айвори? — спросила я мягко.

— Как всегда, — ответила она с грустной усмешкой. — В двух шагах от здоровья и в одном от смерти.

Сколько тоски было в этих глазах — вечно пленённых воспоминаниями о сломанной жизни.

— Я хочу лишь одного, — прошептала она, — чтобы эти несколько лет, что остались, подарили мне все те часы, что я потратила впустую. Часы бессмысленного ожидания, унизительных ссор, пустых разговоров с глупцами, часы, прожитые в надежде, что кто-то придёт и спасёт меня.

Слёзы хлынули по её щекам. Сначала тихо, потом всё сильнее — до истерики.

— Столько потраченных часов… в жизни, такой короткой, грустной и пустой…

Я сняла очки, положила их на стеклянный столик и подошла ближе.

— Успокойтесь, Жоржетт. Мы всё решим, вы увидите.

Она подняла на меня глаза — голубые, как небо перед грозой.

— Я хочу лишь немного счастья. Совсем немного. Так сильно хочу.

Её голос дрожал.

— Вы, доктор, не позволяйте мужчине подчинить вас. Останьтесь трезвой, останьтесь свободной… иначе закончите, как я.

Она снова зарыдала.

Понимая, что истерика перерастёт в бред, я позвала Баптиста и велела отвести её в палату и дать успокоительное.

Он кивнул и, с нежностью, свойственной только ему, вывел её из комнаты.

Я невольно улыбнулась — да, я не ошиблась, взяв его в команду.

Я подошла к компьютеру, чтобы внести записи в историю болезни, проверила динамику состояния, затем — расписание приёмов.

Два оставшихся пациента. Один из них — Аджай.

— Отвали, чёртов идиот, — донёсся до меня за дверью его голос, знакомый до последнего оттенка раздражения.

Это он обрушивался на Себастьяна, который, по инструкции, сопровождал его на приём.

С Себастьяном у нас был негласный договор: только он мог усмирить Аджая, чей темперамент требовал силы, роста и характера, сравнимого с его собственным.

Я открыла дверь — и застала Аджая в привычном амплуа: вырывающегося, как избалованный мальчишка.

Себастьян рассмеялся, передавая его мне, будто игрушку.

— Весь ваш, доктор. Сегодня особенно не в духе. Если будет приставать — зовите, я поставлю охрану у двери, — сказал он, уходя.

— Доброе утро, мистер Купер. Как вы себя чувствуете? — начала я.

— Какого чёрта вы спрашиваете? Издеваетесь, да?

Я досчитала до десяти, прежде чем ответить. Иначе рисковала забыть, что я психиатр, а не участница уличной драки.

— Я просто пытаюсь вам помочь. Почему вы постоянно стараетесь разрушить мою жизнь?

Мои глаза встретились с его — спокойные, голубые против чёрной, бесконечной глубины.

— Как сказал мой старый друг Вольтер: наша жизнь — лишь точка, наша длительность — мгновение, наш земной шар — атом. Стоит лишь начать чему-то учиться, как смерть приходит прежде, чем успеешь набраться хоть немного опыта.

Я застыла.

Мой старый друг? Что за вздор?

Он не мог знать Вольтера. Но говорил так, словно действительно с ним пил вино за одним столом.

— Аджай, Вольтер умер в 1768 году. Вы не могли быть его другом. Возможно, вы просто читали эту фразу, и она вам запомнилась.

Он раздражённо закатил глаза и вздохнул.

— Мне выпала честь знать его лично. Вам знать больше не положено, док, — произнёс он тихо, с той нагловатой уверенностью, которая всегда подтачивала моё самообладание.

— Аджай, вы бредите.

— О нет, моя дорогая, — ответил он спокойно.

Он поднялся и, небрежно сунув руки в карманы, стал расхаживать по кабинету.

Остановился у книжной полки и медленно провёл пальцем по корешкам.

— «Амур и Психея». «Психоанализ Фрейда». Шопенгауэр — «Искусство всегда быть правым», — пробормотал он почти шёпотом, читая названия, будто вспоминая старых знакомых.

— Мистер Купер, мне жаль прерывать вас, но вам нужно снова сесть. У нас осталось ещё пятнадцать минут сеанса.

Он повернулся — и, к моему великому удивлению, без лишних слов подчинился и сел.

— О чём бы вы хотели поговорить? — спросила я, снимая очки и поднося к губам одну из дужек. Это была моя старая привычка — и, несмотря на тысячи упрёков, я так и не смогла от неё избавиться.

Я постучала концом дужки по нижней губе, ожидая ответа.

— Ну? — поторопила я.

Он смотрел на меня — точнее, на мои губы. Взгляд потемнел, стал каким-то голодным.

Я продолжала легко касаться губы дужкой, потом провела языком по верхней, потому что, несмотря на прохладу в комнате, мне вдруг стало жарко.

Прищурившись, заметила, как он повторяет мои движения.

Его язык двигался медленно, гибко, скользя по верхней губе, затем по нижней, и в конце он прикусил её зубами.

Я сглотнула — горло пересохло. Сняла очки совсем и положила их на столик.

— У вас осталось десять минут. О чём вы хотели поговорить? — произнесла я, стараясь, чтобы голос звучал ровно.

Он всё ещё не отрывал взгляда от моих губ.

— О человеке, — ответил он наконец.

— О человеке? — переспросила я, удивлённо приподняв брови.

— Вы знаете, что у нас около тысячи чувств?

— Да.

— А знаете, что внутри нас живёт смутное желание — беспокойство, которое всё время напоминает, насколько мы ничтожны? Мы — жертвы жизни, полной искушений. У нас больше желаний, чем настоящих потребностей. И больше потребностей, чем удовлетворений. Вам это знакомо, док?

Он взглянул на меня — в этом взгляде было что-то лениво-дьявольское, тягучее, как яд.

Снова прикусил губу и добавил:

— Мне больше не нужны эти минуты. Я ухожу.

Он подошёл к двери, положил ладонь на холодную сталь ручки.

— Ах да, и не смейте больше обращаться со мной, как с идиотом, потерявшим рассудок. Пусть я заперт в этом дурдоме, который вы называете психиатрической клиникой, но я знаю, что говорю.

И то, что я говорю, дорогая доктор, — это не бред. Это правда. Мы — мыслящие существа, а значит, имеем право мыслить по-разному.

Он открыл дверь и исчез.

Я поднялась и вернулась к столу.

Компьютер был в режиме ожидания — я пошевелила мышкой, экран ожил.

Открыла файл с его картой и поспешно внесла запись, пока всё было свежо в памяти.

Клиническая карта пациента № 242 (Аджай Купер)

21 год, холост, студент, атеист, личность нестабильная.

Под наблюдением доктора Эсмеральды Гейл.

Клинический дневник — запись от 6 марта 2015 года:

Мысли бессвязные, нелепые.

Пациент утверждает, что лично знал философа Вольтера.

На мою попытку поправить его отреагировал раздражённо.

Как и прежде, проявляет постоянное состояние злости и внутренней боли.

Находится под круглосуточным наблюдением.

В ближайшее время будет направлен на ряд обследований для прояснения физических и личностных аспектов, которые пока остаются не до конца понятными.

Закрыв файл, я решила позвонить Брэйдену — поблагодарить его за то, что позволил мне поехать в эту поездку.

Я взяла телефон, пролистала контакты большим пальцем, нашла его номер, нажала на вызов и ждала.

Ответил автоответчик — холодным, чужим голосом, предлагая оставить сообщение после сигнала.

— Брэйден, любимый… это Эсмеральда. Сегодня утром я нашла на своём столе билеты и все документы. Хотела сказать тебе спасибо — я очень ценю этот жест. Целую. Я люблю тебя.

Я сбросила вызов и выдохнула — медленно, тяжело, будто выпускала из себя весь застоявшийся воздух.

Потом глубоко вдохнула, выдохнула снова, пока не почувствовала, что сердце бьётся ровно, а мысли вернулись в порядок.

До обеда у меня оставался всего один пациент — Жак Лакруа — и это меня немного утешало.

Я ещё раз разложила по папкам документы, нужные для поездки, потом взглянула на золотые часы на запястье.

До конца смены оставалось полчаса.

Я снова опустилась в тяжёлое кресло за столом, но напряжение не отпускало.

Ситуация, в которой я оказалась, изматывала мои нервы так, что даже на мгновение я не могла позволить себе расслабиться.

Мой взгляд упал на фотографию в рамке у книжного шкафа.

На снимке — я, ещё студентка Университета Томпсона, знаменитого английского колледжа, выпускавшего лучших психиатров мира.

Я улыбнулась, вспомнив, как мои однокурсники тогда терзались от волнения в день вручения дипломов.

Я вошла в тройку лучших — третье место за всю историю университета, основанного в 1902 году.

Но те успехи были далёким прошлым, а проблема, стоявшая передо мной теперь, не имела с тем временем ничего общего.

7 марта 2015 года

Утро субботы выдалось чудесным.

После завтрака я уговорила Брэйдена «разбить меня в пух и прах» на корте — всего за два сета.

Вокруг было полно людей, желавших сыграть парой, но мы с ним всегда предпочитали одиночные матчи.

Не потому что были заядлые индивидуалисты, а просто не хотели посторонних — в те редкие часы, когда могли быть вдвоём.

После обеда мы сходили на дневной сеанс в кино неподалёку от нашей виллы, потом вернулись домой, переоделись — и снова вышли: обещали зайти выпить коктейль к отцу Брэйдена.

Майкл Хендерсон жил в респектабельном квартале на северо-западе Манхэттена.

Его просторная квартира занимала часть второго этажа старинного дома недалеко от центра.

Домоправительница, миссис Джонсон, служила у него с тех пор, как мать и сестра Брэйдена были помещены в психиатрическую больницу.

Несмотря на возраст и приближающуюся пенсию, она с радостью вела хозяйство и заботилась о мелочах его повседневной жизни.

Мысль провести вечер в обществе мистера Хендерсона всегда поднимала мне настроение.

Во-первых, потому что он отличался от тех людей, с кем мне обычно приходилось иметь дело.

Во-вторых, потому что втайне я испытывала особое удовольствие, наблюдая за ним и мысленно оценивая его как возможного будущего свёкра.

Заметив нас из окна, Майкл вышел навстречу по широкой подъездной аллее.

— Ну наконец-то, дети мои! — громогласно воскликнул он. — Мы с Карлом Леннингсом уже на втором бокале — вам пора нас догонять!

Мы вошли в его уютную библиотеку — с баром, хитро спрятанным за фальшивой стеной из корешков старых книг.

Майкл представил меня гостю:

— Карл, позволь познакомить тебя с Эсмеральдой Гейл — очаровательной невестой моего сына!

— Очень рад, мисс Гейл, — сказал Карл, с лёгкой улыбкой пожимая мне руку. — Слышал о вас немало. Берегите моего любимого парня.

Карл Леннингс выглядел как типичный ветеран профсоюзной комиссии, оставивший должность, но не манеру говорить.

Он восемь раз подряд избирался в Палату представителей — делегатом рабочего округа, населённого в основном членами профсоюзов.

Со временем стал председателем Комитета по внешним делам Конгресса.

Я слышала, что он был ревностным защитником рабочих мест своих избирателей.

В вопросах мировой политики он, возможно, не блистал — но стоило кому-то попытаться продвинуть закон, угрожавший экспорту или автоматизации промышленности, как Леннингс превращался в безжалостного мастера парламентских процедур.

Он умел тормозить, запутывать и откладывать постановления с хирургической точностью, словно опытный нейрохирург, выполняющий тончайшую операцию.

А как старый друг семьи Хендерсонов — он был просто обаятелен.

Вечер прошёл приятно, и, когда солнце стало клониться к закату, мы решили, что пора возвращаться.

Голова приятно кружилась от коктейлей, и я не заметила, как уснула в машине.

***

В воскресенье днём мы начали собираться в аэропорт.

Брэйден проверял вес моего чемодана, а я думала о том, как мне будет его не хватать.

Я всегда чувствовала лёгкую тоску, когда кто-то из нас должен был уехать.

Расстояния — короткие или длинные — по-разному ранили, но большие всегда больнее.

Позже мы приехали в аэропорт Манхэттена на его спортивной машине.

Там я увидела Аджая — его сопровождали сотрудники клиники.

— Что ты собираешься делать этим вечером? — спросила я, пока ждали посадку.

— Ужинаю у дяди, — ответил он коротко.

Я взглянула на часы. Потом ещё раз.

Когда пришло время прощаться, он пожелал мне хорошей дороги и напомнил — не спускать глаз с пациента, обращаться в полицию, если тот выйдет из-под контроля.

Я кивнула, с трудом скрывая раздражение.

Он снова говорил со мной, как с ребёнком.

И именно это, странным образом, сделало меня счастливой: мысль о том, что несколько дней я проведу одна — свободная, самостоятельная, без контроля и разрешений.

Впервые за долгое время — командовать собой буду только я.