Глава 24

Манхэттен, США

8 марта 2015 года

Командир самолёта сообщил своё имя — Франц Фродеберт — и попросил пристегнуть ремни. В тот же миг я увидела молнию за окном.

Было странно приятно слушать этот ровный, отеческий голос, обращённый к нам с такой мягкостью.

В небе над нами громоздились серые, тяжёлые слои облаков — туда, в их бездну, мы и направлялись.

Перед глазами — стена ночи, переливавшаяся меняющимися оттенками: серо-голубым, серебристым, сиренево-серым, и над всем — на мгновение — угасавшее алое сияние заходящего солнца.

Самолёт медленно двинулся по взлётной полосе, двигатели загудели мощнее, и вскоре мы начали подниматься.

Вторая молния осветила иллюминатор.

Мы всё выше, выше — ни малейшей тряски, и всё же по мере набора высоты вспышки становились всё чаще.

Мне даже казалось, что я слышу гром — низкое ворчание, перекатывающееся поверх гула моторов.

Мы входили в грозовой фронт, и голос пилота, прозвучавший вновь, попытался нас успокоить.

Самолёт закачался, то клюя носом вниз, то поднимаясь, проходя сквозь бурю. Я знала, что самолёты не боятся гроз, что в этом нет опасности, — но знание не помогало. Я нервно сжала подлокотники, стараясь хоть как-то унять дрожь.

Я повернулась к Аджаю — и он сделал то же.

Наши взгляды встретились: холодные, бесстыдно уверенные глаза, в которых таился вызов.

И вдруг меня охватило странное, новое чувство.

Оно исходило от всего сразу: от качки, от мгновений, когда самолёт будто терял опору, от дрожи металлических соединений над головами, от звона багажных отсеков, от его неподвижного, притягательного взгляда.

Если бы даже мы в этот миг упали в океан, — а такая мысль вдруг показалась не невозможной, — его поразительное спокойствие, эта чудовищная безразличность к смерти делала всё вокруг ничтожным.

— Дышите, доктор Гейл, — произнёс он спокойно, низким, хрипловатым голосом. — Дышите. Видеть вас такой испуганной — это опьяняет мою проклятую душу.

Я заставляла себя держаться, не сорваться, не показать страха. Что за нелепый финал это был бы — погибнуть в Атлантике рядом с безумцем, с проклятым…

И всё закончится: без победителей и побеждённых, просто исчезнем под водой. Как банально.

…Я очнулась от резкого движения. Стюардессы разносили лёгкие закуски.

Сухие крекеры, расплавленный сыр, по виду больше похожий на резину, и густое красное варенье.

Я наблюдала, как Аджай ест — маленькими, неторопливыми кусочками, словно наслаждаясь каждым.

И этот взгляд… тот самый, что я только что видела во сне.

По спине пробежал холодный озноб.

Я поднесла к губам чашку кофе, надеясь, что горячее поможет окончательно проснуться, и тогда он произнёс:

— Был почти готов трахнуть вас.

Я распахнула глаза — сон улетучился мгновенно.

— Что… простите? — едва выговорила я.

— Вы извивались, — продолжил он, — как змея, и из ваших губ вырывались эти тихие стоны…

Я сглотнула, не в силах ответить, хотя часть меня отчаянно хотела услышать, что он скажет дальше.

Но в тот момент к нам подошла молодая стюардесса — волосы цвета золота, вежливая улыбка, глаза, в которых было слишком много любопытства.

— Хотите ещё вина, сэр? — спросила она, обращаясь к нему с тоном, который мгновенно заставил во мне закипеть раздражение.

Аджай не имел права пить.

— О, нет, благодарю, — сказал он, — иначе потом я не отвечал бы за то, что может случиться.

Его улыбка — та самая, что обычно предназначалась только мне, — вывела меня из себя.

Я не имела права вмешиваться, и всё же не смогла удержаться.

Медленно положила руку ему на колено. Он не отдёрнулся, и я спокойно произнесла:

— Мистер Купер не может пить алкоголь. Поверьте, он и без того достаточно… буйный.

Я бросила на неё взгляд, давая понять: он недоступен.

— Как скажете, — отрезала она холодно и покатила тележку дальше.

Я перевела взгляд на Аджая — лицо его потемнело.

— Уберите. Немедленно. Эту. Руку, — прорычал он сквозь зубы.

Я отдёрнула ладонь, машинально потёрла её, словно обожглась.

— Простите, — прошептала, чувствуя, как стыд заливает меня с головы до ног.

Я пыталась уловить хоть что-то в его выражении, но, как почти всегда, не смогла — маска.

Сухость во рту, ком в горле. Я сглотнула, не находя слов.

Полёт тянулся мучительно долго, как нескончаемая пытка.

Гул двигателей усиливался, самолёт накренился, входя в поворот.

Я почти физически ощутила возвращение силы тяжести, и тело, оцепеневшее от напряжения, наконец стало слушаться.

Наконец-то снижение. После восьми часов гнетущего молчания.

Мы приземлились. Получили багаж. Было поздно, но мы всё же решили перекусить — в небольшом заведении неподалёку от аэропорта Манчестера.

Аджай был спокоен. Даже вежлив — по-своему.

Он шёл рядом, но держался на расстоянии. Не смотрел на меня, не говорил, не презирал — просто… не замечал.

Мне было жаль. Его мучило что-то постоянное, безвыходное. Тот самый внутренний ад, что толкал его на безумные поступки.

Я вспомнила царапины на стене его палаты. И те слова, выведенные угольком кроваво-красного цвета: Dannatamente infettato — Проклято заражён.

В глубине души я надеялась, что эта поездка, хотя бы на несколько дней, позволит ему стать обычным парнем — без мрачных мыслей, без боли.

— Мистер Купер, вы хотите что-нибудь конкретное на ужин? — спросила я, хотя заранее знала, что ответа, скорее всего, не будет.

— Вашу кровь. Наверное, она восхитительно кислая.

Я замерла. От ужаса или от холода — не разобрать.

Нервно начала накручивать прядь волос на палец, лихорадочно обдумывая, как бы уйти прежде, чем стану его… ужином.

Он усмехнулся.

— Вы правда думаете, что я хоть на секунду мог бы захотеть пить вашу кровь?

— Думаю, вы способны на то, чего другие даже представить не посмеют, — ответила я тихо.

— В этом вы правы. Но я бы не стал пить вашу кровь. Тогда мы были бы связаны навсегда.

Он взглянул на меня — взглядом, от которого похолодело всё внутри. Потом снова отвернулся.

Моё сердце бешено колотилось. Его слова эхом отдавались в голове: Тогда мы были бы связаны навсегда.

И что было пугающим — так это то, что сама мысль об этом не вызывала во мне отвращения.

Связана навсегда с Аджаем Купером.

Связана навсегда с безумием.

Отель, который выбрал для нас Брэйден, оказался, вероятно, лучшим во всей Британии — не только из-за красоты и комфорта, но прежде всего из-за дисциплины и изысканной вежливости персонала.

Здесь останавливались главы государств и прочие высокие особы, но всех гостей обслуживали одинаково — с тем почтением, которое в других отелях полагалось лишь самым богатым.

Эсмеральда

Надеюсь, полёт прошёл спокойно. Я снял двухкомнатный люкс, чтобы ты могла присматривать за пациентом № 242.

Прошу, будь осторожна. Ты знаешь, как скептически я относился к этой поездке.

Я дал персоналу отеля строгие указания — надеюсь, их выполнят.

Позвони мне, как только прочтёшь это сообщение.

Я люблю тебя.

Брэйден.

Я раздражённо выдохнула, складывая письмо. Даже находясь за тысячи километров, этот человек умудрялся оставаться таким же властным.

Решила не звонить ему — даже телефон не включала, чтобы не видеть, написал он или нет.

Положила письмо туда же, где его нашла, и только тогда вспомнила, что потеряла из виду Аджая, отвлёкшись на распоряжения Брэйдена.

— Аджай? Где вы? — позвала я.

Тишина.

Полная, вязкая, глухая.

Не слышно было даже уличных звуков — будто город исчез.

— Аджай? — повторила я громче, но в ответ — ничего.

Он не мог уйти далеко. Я бы услышала, если бы хлопнула дверь.

Я начала искать его во всех комнатах огромного люкса.

И нашла — на полу, в ванной, в луже крови.

Холод пробежал по позвоночнику.

Я едва не потеряла сознание.

Бросилась к нему, опустилась на колени, судорожно пытаясь понять, откуда течёт кровь.

Он прижимал руку к груди — значит, оттуда.

Я осторожно отняла ладонь — рана, та самая, что он нанёс себе несколько дней назад, снова открылась.

Вскочив, я стала рыться в шкафчиках, ища аптечку.

Нашла в угловом белом ящике. Выхватила перекись, бинты, стерильные салфетки и дорогие, мягкие полотенца, которые вскоре должны были окраситься в красный.

Вернулась к нему. Он всё ещё лежал, зажимая грудь, но, стоило мне потянуться к нему, — отдёрнул руку.

— Я не для того её открыл, чтобы вы меня лечили! — процедил он сквозь зубы.

У меня стыло сердце.

— Да что с вами, чёрт возьми! Вы хотите умереть?! — выдохнула я, не в силах осознать логику этого безумия.

— Доктор, разве многого прошу? Позвольте мне насладиться этим видом боли.

Я замерла, не веря своим ушам.

Он говорил это с такой искренностью, будто просил о милости.

Не слушая его бред, я кинулась к сумке.

Достала шприц, приготовила дозу седатива и вернулась.

Опустилась рядом, не обращая внимания, как кровь пропитывает мои чулки.

— Аджай, пожалуйста, не двигайтесь, — попросила я тихо.

— Пошли вы к чёрту! — рявкнул он и попытался оттолкнуть меня.

Я не сдалась.

Опёрлась рукой о плитку и снова приблизилась.

— Замрите, ради Бога! Вы же истекаете кровью, вам нужна помощь! — выкрикнула я в отчаянии.

— «Вам нужна помощь!» — передразнил он меня, глядя безумными глазами, полными нервного блеска.

Я глубоко вдохнула, пытаясь удержать себя в руках.

Он всё ещё сверлил меня взглядом, и именно этим мгновением я воспользовалась: быстро, не глядя, вонзила иглу ему в плечо и ввела препарат.

Он понял слишком поздно.

Его взгляд потускнел, тело обмякло, и прежде чем сон окончательно свалил его, он прошептал:

— Вы за это заплатите, доктор.

Голос был уже ослаблен действием лекарства, но угроза прозвучала отчётливо.

Я вздрогнула.

Не теряя ни минуты, я обработала рану, перевязала её, потом убрала следы крови и вызвала служащего, чтобы помочь перенести его в кровать.

Когда спустя час я, наконец, смогла прилечь сама, мысли продолжали метаться в голове, не давая покоя.

Аджай спал в соседней комнате.

А я всё думала о той фразе, которую он произнёс в ванной, полузадыхаясь от боли:

Разве многого прошу — позвольте мне насладиться этим видом боли?

Как можно помочь такой душе, заключённой в истерзанное тело?

С ним невозможно было говорить о надежде — в нём не было света, только мрак, только тьма и тени.

Мне хотелось подняться, записать свои мысли в дневник — но усталость наконец взяла верх.

Я провалилась в беспокойный, тревожный сон.