Глава 26

Манхэттен, США

10 марта 2015 года

После бессонной ночи, проведённой в жалости к себе и к своей рухнувшей за последние сорок восемь часов профессиональной репутации, я пришла к выводу, что хочу вновь подойти к своей работе с прежней тщательностью и серьёзностью.

Чтобы всё исправить, я решила: нужно поручить случай Аджая кому-нибудь другому.

Но, поразмыслив, поняла — правильнее будет вовсе закрыть его дело и выписать его из клиники.

Я ещё раз спросила себя, действительно ли это верное решение, потом схватила чёрное пальто и направилась к машине.

Дорога плыла перед глазами, мысли путались, скользили от одного к другому.

Если бы после стольких лет практики пациент вдруг спросил меня: «Мы с вами знакомы?» — я бы, не задумываясь, ответила нет.

Все приходили на терапию, уверенные, что знают, кто они. Но это было ложью. Мы не знали себя вовсе.

Страхи появлялись, чтобы сказать нам: тем, кем мы себя считаем, мы быть не должны.

Потеря себя делает нас уязвимыми, но именно тогда мы прикасаемся к чему-то великому — к тайной, бесконечной энергии собственного «я», что непрестанно живёт в мозгу.

Непредсказуемость постепенно завоёвывала мою когда-то уравновешенную и решительную натуру, превращая её в лавину вопросов.

Непредсказуемость рождает хаос.

Хаос рождает страх.

А страх — силу. И Аджай это прекрасно знал.

Встреча с ним всколыхнула чувства, которые я когда-то закопала глубоко внутри.

Я всё чаще ловила себя на размышлениях: как правильно поступить, какое решение будет верным…

Всю жизнь я жила той единственной стороной, которую мир был готов принять.

А потом появился он — парень, моложе меня на десять лет.

Я должна была бы стыдиться самого факта, что позволила себе то, что случилось между нами.

И всё же, несмотря на грязь, несмотря на место и обстоятельства, — это было самое чистое, что я когда-либо переживала.

Но теперь пришло время всё закончить.

Я предупредила Брэйдена о своём решении выписать Аджая.

Он засыпал меня вопросами, на которые я ответила лишь коротко:

— Думаю, поездка пошла ему на пользу. С ним всё в порядке. Ему просто нужно жить своей молодой жизнью.

Я была уверена — он не поверил ни единому слову, но мне было всё равно.

Я хотела как можно скорее закрыть эту главу своей жизни. И знала, что Брэйден тоже будет рад больше не видеть его перед глазами.

Когда я приехала в клинику, то поспешила в свой кабинет, давая Себастьяну короткое распоряжение:

— Пожалуйста, приведите ко мне Аджая Купера через пять минут.

Не знала, уведомил ли их Брэйден о моём решении, но объяснять никому ничего не собиралась.

— Хорошо, доктор Гейл. Нужно что-нибудь ещё? — спросил он вежливо.

— Нет, спасибо.

Мне не хотелось говорить ни с кем. Сейчас любое слово раздражало.

Я вошла в кабинет. Свет, пробивавшийся в комнату, резал глаза.

Поставила кейс у стола, схватилась за тяжёлые бордовые шторы и рывком задернула их.

Накинула халат, включила лампу у кресла и села за стол, ожидая, когда Аджай войдёт.

Я чувствовала странную смесь нервозности и спокойствия — как ураган, что знает: разрушит всё вокруг, но сам не пострадает.

Когда его фигура появилась в дверях, я глубоко вдохнула и протянула ему конверт.

— Что это? — спросил он, глядя на белый лист, который держал в руках.

— Ваш пропуск на свободу, — ответила я, стараясь говорить ровно, хотя тревога сжимала живот. — Вы добились своего.

Я бродила взглядом по комнате, лишь бы не смотреть ему в глаза.

Напряжение было таким плотным, что его можно было резать ножом.

— Возьмите конверт, мистер Купер, и исчезните из моей жизни. За вами приедут, как только мистер Хендерсон свяжется с вашей семьёй.

Я всё ещё избегала его взгляда, но краем глаза видела, как белые пряди падают на его лицо.

Он молчал, но я знала — он меня изучает.

Я научилась читать его молчание.

Только сейчас — не хотела.

На этот раз я была непреклонна.

Я не собиралась разбирать его демонов, не собиралась снова влезать в его бездну.

— Есть одна женщина, доктор Гейл, — произнёс он тихо. — Женщина, которая каждый раз, пытаясь мне помочь, лишь делает больнее.

Моё дыхание сбилось.

— Я хотел бы избегать её… но не могу, — добавил он, запутавшись в собственных словах.

Кто эта женщина, о которой он говорит? И почему именно сейчас, в такой момент?

Может, он говорит о Клариссе?..

Мелькали разные догадки.

И хотя я ненавидела его — за всё, что он сделал тогда, в той гостиничной комнате, — я всё же решила помочь.

Это был самый неподходящий момент, а я — самый неподходящий человек, чтобы говорить о любви.

Но я сказала:

— Это похоже на любовь, не так ли?

Он удивлённо посмотрел на меня.

— Что вы имеете в виду — быть влюблённым?

Он казался растерянным, словно не понимал, куда я клоню.

— Это просто пример, Аджай. Возможно, вы чувствуете к этой женщине нечто, что пугает вас. Вы пытаетесь это отрицать — как многие отрицают любовь.

Все боятся любить, потому что не хотят быть ранеными.

Но, как бы ни было больно, связь возникает — стоит лишь встретить чей-то взгляд.

Любовь нельзя выбрать.

Она скрыта.

Она неизведанна.

Она — очарование.

Может быть, в этом и дело, мистер Купер. Вы начинаете влюбляться в эту женщину.

— Невозможно, доктор. Мы ненавидим друг друга, поверьте.

— Бывает, мой дорогой Аджай, что человек, которого нужно любить, — это тот, кого нужно одновременно и ненавидеть, — сказала я, видя, что мои слова его не убеждают. — Чтобы понять, что скрывается за этим страхом, нам нужно сделать шаг назад.

Он приподнял бровь.

— Что значит любить и быть влюблённым — по-вашему? — спросил он.

Я смотрела на него, медленно вдыхая воздух, врывавшийся в полуоткрытое окно. Горько улыбнулась, не отрывая от него глаз.

— Это значит обнажить себя, пойти на риск и поставить на кон наши самые сокровенные и уязвимые стороны. Это значит довериться другому человеку, отчасти потерять ту безопасность, которую даёт одиночество.

— А вы, доктор, вы боитесь любить? — Осторожно он задал мне этот вопрос. Комната снова наполнилась тишиной, и я позволила пройти ещё нескольким секундам, прежде чем ответить.

— Когда влюбляешься, всегда боишься. Боишься быть брошенным, боишься быть раненым, если покажешь свои уязвимости, которые пугают в первую очередь нас самих; или, с другой стороны, может быть страх быть поглощённым кем-то другим, потерять своё пространство, свои уверенности и быть подавленным. — Я прочистила горло. — А теперь возьмите листок, Аджай.

— Сказала я, уже устав терпеть даже его слова. — Док, позвольте оставить вам воспоминание. — Он бросил на меня один из своих многочисленных саркастических взглядов, но, как я уже сказала, мне надоело подчиняться его провокациям.

— Я ничего не хочу, и уж тем более воспоминаний о вас. Вы меня измотали, Аджай.

Я уловила на его лице некое облегчение, и его безразличие раздражало меня. — Если бы мы были в психиатрической лечебнице прошлых времён, я бы с удовольствием привязала вас к операционному столу просто ради того, чтобы стереть эту усмешку с вашего лица, знаете?

Я тут же пожалела о язвительности своих слов и извинилась. Он рассмеялся, рассмеялся громко и направился к тыльной части стола, за которым я удобно сидела. Я следила взглядом за всеми его движениями, пока он не отодвинул мой стул и не встал между моих ног.

Указательным пальцем он приподнял мой подбородок, заставляя смотреть на него.

Зловещая улыбка на его губах была явным признаком опасности, с которой я столкнулась.

С трепетом я ждала его следующего шага.

Он обвил пальцами прядь моих светлых волос, и, хотя я продолжала смотреть на него, я попыталась вырваться. Он усилил хватку, но не сделал мне больно. Я прищурилась, с подозрением наблюдая за ним: я не доверяла ему.

— Вы боитесь, Док?

— Нет, — поспешно ответила я.

— А зря, — подчеркнул он.

Я с решительностью убрала его руку со своих волос, предлагая прекратить этот спектакль.

Он прижал меня к спинке стула, затем спросил: — А почему я должен? Это забавляет меня, и мне хочется видеть вас голой.

Он лизнул мои губы. Медленно, тщательно, с той бесчестной и безрассудной манерой, что была ему свойственна. Я затаила дыхание и, со всей силой и решимостью, что были во мне, схватила его за волосы и поднялась.

Теперь это я заставляла его смотреть на меня.

Он мог бы легко освободиться от моей хватки, но не сделал этого.

— Мне нравится, что после всех этих недель вы всё ещё ускользаете от меня, мистер Купер. Мне это нравится, но в то же время раздражает. И в обоих случаях это заставляет меня чувствовать себя живой. — Я увидела яркую искру в его глазах. — Хотите оставить мне воспоминание о себе? Вперёд, устраивайтесь поудобнее. — Я отпустила его, села на стол, сняла трусики и позволила им соскользнуть на пол, затем, раздвинув ноги, добавила: — Удивите меня.

Он возжелал мое тело, словно перед ним была очень сочная еда. Голодный, он приблизился ко мне, положив ладони на мою грудь. Большими пальцами он начал щекотать соски, которые тут же отозвались на его прикосновение. Я увидела, как он опускается на колени, и в мгновение ока начал целовать меня.

Медленные поцелуи, сначала по моим бедрам, покрытым синяками, которые он же и нанёс, а затем медленно продвигаясь к моей киске. Его язык постукивал по моему клитору, и с каждым касанием я трепетала.

— Считайте, доктор.

— Что?! — вырвалось у меня, пока я извивалась от наслаждения.

— Считайте, сколько раз я проведу языком вот здесь.

Я не была уверена, что смогу исполнить его желание. Я чувствовала, как нарастает волна удовольствия, и она не утихнет, пока я не достигну пика. Он начал лизать глубже, его язык проник в меня, давая мне всё нарастающее ощущение наслаждения.

— Считайте. Я сказал. Это не просьба, — он укусил клитор, заставив меня простонать, затем продолжил: — Это приказ.

И он механически повторил движение. Правой рукой он ласкал мою грудь, играя с соском, в то время как большой палец левой руки был внутри меня. Он начал медленно менять направление своих движений: вернулся к клитору, сладострастно лизнул мою промежность, увлажняя её круговыми движениями.

— Один, — прохрипела я, задыхаясь от наслаждения.

Я поняла, что он не хочет сразу переходить к главному, и подыграла ему, но возбуждение нарастало, я вся дрожала, я не смогу сдерживаться долго. Он продолжал своё наступление неуклонно. — Два, — прошептала я со стоном. Я схватила его голову руками, умоляя.

— Три, — снова взмолилась я, когда он укусил клитор и снова лизнул его.

— Четыре, — громко выкрикнула я, когда оргазм нарастал, острый и болезненный.

Он несколько мгновений смотрел мне в глаза, прежде чем снова опуститься туда вниз. — Продолжайте считать, я ещё не закончил с вами.

— Аджай, я не думаю… — И прежде чем я успела закончить фразу, он принялся лизать меня, как мороженое, широкими и грешными движениями. — Пять, — вздохнула я, опьянённая его языком. — Шесть, — продолжила я, моё тело было в таком состоянии, что не могло отказаться от определённых ощущений. — Семь. — Теперь я точно знала, что моё тело требовало всё большей и большей дозы. — Восемь. — В одно мгновение я снова достигла высшей точки рая, оргазм сильнее первого, но уж точно не болезненный.

Но для Аджая, казалось, этого было недостаточно.

Он поднял меня на руки и сбросил на диван.

Там он начал нечто трансцендентное[5], заставляя меня продолжать счёт.

— Девять. — Он входил и выходил языком, словно проникая в меня, иногда останавливаясь, чтобы уделить внимание клитору, быстрыми, мгновенными, но чрезвычайно приятными толчками. Я больше не считала, он был подобен фурии, не собирался останавливаться, он лишил меня чувства времени… пока я не решила, что с меня достаточно.

— Остановитесь! — приказала я, измождённая.

— Нет, — резко ответил он.

— Я сказала, остановитесь! — Я оттолкнула его рукой, пытаясь подняться. Он попытался снова приблизиться, сделав шаг ко мне, но я тут же его предостерегла.

— Ни шагу больше. — Я поправила юбку и направилась к столу, взяла листок с разрешением и, всё ещё ошеломлённая, протянула его ему. Я помахала документом в воздухе, ожидая, когда он возьмёт его. Он не сделал ни шага в мою сторону, так что это я подошла к нему и шлёпнула листок ему по груди.

Он неловко схватил его, и прежде чем выйти из моего кабинета, сказал: — Вам не избавиться от меня так легко.

Угроза в его словах — какой бы суровой она ни была — не испугала меня ни капли, а, наоборот, укрепила мою решимость выгнать его из клиники.

Когда дверь закрылась, я в изнеможении рухнула на чёрный кожаный стул.

Я глубоко вздохнула, проведя рукой по волосам.

Я снова задумалась о том, что только что сделала, спрашивая себя, не был ли этот поступок слишком опрометчивым.

Стук в дверь привлёк моё внимание. У меня не было сеансов на это утро, меня редко беспокоили в такое время.

— Войдите.

— Доктор, мисс Ларссон просила навестить вас. Могу я её провести? — спросил медбрат.

Я помедлила несколько мгновений, не была уверена, что хочу её видеть, но с моей стороны было бы невежливо отказаться от этой встречи.

— Конечно, проводите её, — в конце концов я согласилась.

Медбрат кивнул, жестом приглашая Клариссу войти, затем закрыл дверь, оставив нас наедине.

— Вы стерва, — начала она, даже не поздоровавшись. Её голос был полон гнева, её глаза ослеплены ненавистью.

— Чему обязана вашим визитом, мисс Ларссон? — спокойно спросила я, хотя прекрасно понимала причину её вспышки.

— Как вы могли отпустить Аджая, зная, что это худшее решение? Вы лучше кого бы то ни было знаете, что ему нужна была помощь, и всё же вы предпочли избавиться от него, как от мусора.

Хотя я и была готова к тому, что эта девушка, явно влюблённая в пациента 242, могла сказать мне, её слова всё равно доставили мне немалое раздражение.

Говорят, что в подобных случаях нужно сосчитать до десяти, прежде чем сказать то, что действительно думаешь, но, к моему великому несчастью, я досчитала только до пяти, прежде чем накричать на неё.

— Мисс Ларссон, что даёт вам право врываться в мой кабинет, кричать на меня и оспаривать мои решения? — Моя гневная реакция застала её врасплох.

Ни Кларисса, ни любой другой мой пациент никогда не видели, чтобы я теряла самообладание, даже в ситуациях, когда я могла бы это позволить.

— Возможно, у вас был какой-то мимолётный роман с мистером Купером, возможно, он рассказал вам вещи, которых я не знаю, но я определённо не позволю вам указывать на меня пальцем, когда вы практически ничего об этом не знаете. Вы что, хотите снова отправиться в изолятор, как в прошлый раз? Знаете, моя рука до сих пор болит от того укуса, что вы мне нанесли. Я была с вами слишком добра. — Я вплела яд в каждое произнесённое слово, такова была подавленная ярость, что копилась во мне.

— Вы засадили меня в изолятор только потому, что это вы хотели трахнуть Аджая! — Я многократно моргнула в неверии.

Я приблизилась к ней, пока не оказалась в сантиметре от её лица, мои глаза налились кровью.

— Ради вашего же блага и ради моего, вам лучше немедленно покинуть этот кабинет и вернуться в свою комнату, потому что клянусь всем, что у меня есть дорогого в этом мире, я могу разнести ваше лицо одним ударом.

Мы смотрели друг на друга, как два зверя, дерущиеся из-за куска протухшего мяса. Она помедлила несколько мгновений, но ничего не добавила, тогда я снова впустила медбрата и велела сопроводить её в комнату.

Я вдохнула и выдохнула, подойдя к окну.

Величественная роскошная машина остановилась перед входом в южное крыло, и двое мужчин в тёмно-синих костюмах сопроводили Аджая к ней. Из окна моего кабинета мне открывалась прекрасная панорама происходящего.

Я нежно приложила руку к стеклу, позволив тёплому дыханию затуманить обзор, устремлённый на это ангельское лицо, окутанное самой тёмной тьмой.

Словно почувствовав моё присутствие, он повернулся в мою сторону, и наши взгляды встретились — прекрасный и измученный.

Почти три недели его случай был предметом пересудов всех моих коллег, членов клиники.

«Он сумасшедший», — говорил доктор Фостер. «Не несите чушь, старина, у него определённо деменция», — утверждал доктор МакГвайр, и в ответ я наблюдала, как они рвут друг друга на части, пытаясь определить наиболее вероятный психоз, оставаясь молчаливой, с опущенной головой, опёртой на руку.

У меня не было духа вступать в дебаты, у меня не было духа высказывать свои мысли, или же я просто боялась, что они узнают, как непрофессионально я вела себя в последние недели.

В конце концов, они были психиатрами с годами и годами опыта за плечами, они бы сразу поняли, что в моём поведении что-то не так, достаточно было бы одного жеста, и их мозги, привыкшие выжимать из себя всё, начали бы обрабатывать сотни мыслей. Поэтому я вмешивалась только тогда, когда в этом была необходимость, или когда мне задавали вопрос.

Теперь, наблюдая, как он покидает здание, я вспомнила, что ближе к вечеру мне предстоит собрать их и объяснить своё решение и что побудило меня выписать пациента.

Я беззвучно прошептала губами «мне жаль» и уловила на этом проклятом лице страдание, которое уже было мне знакомо.

И вот она, эта рука, прижатая к сердцу.

Я повернулась, раздражённо вздохнув, и громко сказала: — Я только хотела помочь тебе, Аджай Купер, я так сильно хотела помочь тебе, но ты никогда мне этого не позволял.

Без него её жизнь снова стала прежней — разрушительной, но привычно упорядоченной.

Аджай манипулировал ею, терзал её ради собственных эгоистичных целей, и всё же между ними возникла мрачная связь, от которой ни один не смог бы освободиться.

Доктор Гейл должна была изгнать из мыслей тот навязчивый образ, что не давал ей покоя.

Ей всегда удавалось сохранять профессиональную дистанцию — ту необходимую грань между врачом и пациентом, — но с ним она утратила контроль, став пленницей одержимости, что постепенно превратилась в страсть.

И только когда стало слишком поздно, она осознала: попала в его ловушку.

С тех пор как она видела, как его увозят из клиники, чувство вины не отпускало её ни на миг.

Она хотела добра — как и всем своим пациентам, — но с Аджаем ступила на тропу, вымощенную жестокостью.

Она пыталась докопаться до его прошлого, тщетно ища ключ к его душе.

И на мгновение даже поверила, что этот ключ — она сама. Что её мягкость способна заполнить ту бездну, что давила на его сердце.

И, может быть, на короткое, зыбкое мгновение, поверил в это и он.

Для Эсмеральды Аджай стал детонатором — он высвободил в ней всё худшее, что она так долго скрывала.

Он подчинил её себе, утянув в бездонную спираль насилия и безумия.