Глава 27

Манхэттен, США

18 апреля 2015 года

Я смотрела на роскошную люстру Tiffany, заливавшую светом великолепный зал.

Я всегда любила этот бренд — символ оригинальности, стиля и безупречного вкуса. Тёплые тона, тонкие орнаменты, строгость линий — всё это составляло суть его очарования. И, как ни странно, это же ощущение строгого изящества витало и в воздухе сегодняшнего вечера.

Гости, сопровождаемые звуками оркестра, танцевали по сверкающему чёрно-белому мраморному полу главного зала. Самые влиятельные и богатые люди Манхэттена собрались на приёме, но единственной звездой, затмившей всех, был дядя Брэйдена — наш мэр и хозяин дома. Он устроил этот вечер, чтобы торжественно объявить о начале новой предвыборной кампании.

Чего только не делают ради пары лишних голосов, — подумала я.

Вся городская элита, особенно те, кто долгие годы его презирал, пришли лишь для того, чтобы ещё раз убедиться в успехе человека, сумевшего в короткие сроки стать любимцем публики.

Опоздавшие всё прибывали — с улыбками, рукопожатиями, с напускной сердечностью. Жёнам и дочерям хозяина дома они раздавали восхищение и комплименты — то самое искусственное, дорогое обожание, которое покупается за деньги. Но стоило им раствориться в толпе — и на лицах исчезала любезность, а из слов вытекала вся показная преданность.

В Кристофере — мэре, дяде Брэйдена — было что-то смутно знакомое, но я не могла понять, что именно. Он взглянул на свои золотые Rolex, мельком оглядел зал и мраморную лестницу, ведущую на второй этаж.

Под этой сдержанной, холодной оболочкой я ясно чувствовала — в нём кипит раздражение, сдержанная ярость.

Я стояла недалеко. Брэйден обнял меня за талию, и в тот же миг мэр поднял бровь, чуть качнул головой и вдруг замер, уставившись в сторону арки.

В зале пробежала волна шёпота, лёгкий ток возбуждения — и я, повернувшись, увидела того, кого меньше всего ожидала.

Аджай Купер.

В чёрном смокинге, подчёркивающем его худощавую, сильную фигуру.

Чёрт возьми… чертовски красив, — мелькнуло в голове, и я едва не усмехнулась, пообещав мысленно пожать руку портному, сотворившему это совершенство.

В таком виде он мог бы официально войти в число чудес света.

Я не могла отвести от него взгляда. И вместе с тем ощущала себя ужасно неуместно — стоя посреди этого блистательного вечера лицом к лицу со своим бывшим пациентом… мужчиной, с которым связывали поступки, о которых я не могла вспоминать без стыда и жара в щеках.

Воспоминание вспыхнуло мгновенно, и я покраснела, глядя, как он пробирается сквозь толпу.

Я схватила с подноса бокал шампанского и осушила его одним глотком — не глотком изящной леди, а залпом, как кружку пива.

Руки бессильно опустились вдоль тела.

Его взгляд ударил по мне, как хлыст. Вокруг прокатился тихий ропот.

— И что он здесь делает? — прошептала я, обращаясь к Брэйдену. Сердце колотилось.

Он заметно занервничал.

— Видишь ли, дорогая… — начал он, запинаясь.

Я почувствовала: ничего хорошего он не скажет.

Мой взгляд метался, ожидая объяснения.

— Это мой сын, — произнёс мэр.

У меня закружилась голова.

Мир рухнул в одно мгновение.

Пока ярость не прорвалась наружу, я успела лишь отвернуться и стремительно направиться к выходу. Я не могла позволить себе взорваться посреди зала, полного людей.

— Эсмеральда! — окликнул Брэйден, в его голосе прозвучала мольба.

— Брэйден, если тебе дорога собственная жизнь — не подходи, — бросила я, не оборачиваясь.

Мой голос резанул воздух. Все разговоры стихли.

— Позволь объяснить, — попытался он ещё.

— Не нужно ничего объяснять, — отрезала я, вылетая за дверь.

Холод ночи ударил в спину, пробежав по коже, обнажённой под платьем.

Жизнь перевернулась снова — быстро, резко, как будто меня сбила буря.

Я бегло осмотрела стоянку, выискивая взглядом свою машину.

И вдруг — звук распахивающейся двери.

— Доктор! Постойте! —

Я застыла. Этот голос… проклято знакомый.

Я обернулась. Аджай.

Он бежал ко мне, схватил за руку.

— Быстро, идём отсюда! — крикнул он и потащил прочь от виллы.

Мы остановились у небольшого искусственного озера. Я развернулась — ветер бил в лицо, развевая волосы, а он стоял передо мной, тот самый человек, из-за которого я испытала всё, чего боялась больше всего.

Я лишь надеялась, что хватит сил выдержать последствия того, что сейчас начиналось.

Прошло несколько минут в напряжённой тишине.

Телефон вибрировал — звонил Брэйден. Я не ответила.

Бедный наивный Брэйден, — подумала я, и в груди поднялась горькая волна.

С ним я разберусь потом.

Сейчас — только он. Аджай.

— Ты сын мэра, — произнесла я, и в голосе моём звучали сарказм и усталость.

Я должна была злиться и на него — за то, что скрывал это всё время. Но злости не было.

— В этой жизни мне, кажется, повезло больше, чем стоило, — прошептал он, глядя прямо в глаза.

В темноте его взгляд снова завораживал.

Опасный, гипнотический, как всегда.

В его медицинском досье никогда не указывалось, кто его родители.

Теперь же всё становилось на свои места — роскошная машина, двое мужчин в синих костюмах…

И та фраза в документах: «По материнской линии — тётя и кузина страдали лёгкими психическими расстройствами».

Теперь я понимала — речь шла о матери и сестре Брэйдена.

— Почему тебя отправили в клинику, Аджай? — спросила я почти машинально, больше из профессиональной привычки, чем из любопытства.

— По тем же самым причинам, по которым вы пытались меня лечить, — выдохнул он, хмурясь. — Ночами я не спал, кричал, разбивал всё, что попадалось под руку. Утром отказывался вставать, и если кто-то осмеливался приказывать — конец был предрешён.

Я оцепенела. С тех пор как я вела его дело, это был первый раз, когда он действительно открывался.

— Почему же никто не сказал мне, чей ты сын? —

Я встречалась с Брэйденом уже много лет, и всё это время никто ни словом не обмолвился, что у Кристофера есть сын.

Конечно, поводов узнать было немного, но на редких приёмах и официальных вечерах он появлялся лишь с женой и дочерью.

— Моя семья стыдится меня, — произнёс Аджай тихо. — Отец никогда не признался бы, что его сын лежал в психушке. Это бы стоило ему репутации. Для него я — источник всех неудач. Он превратил мою жизнь в ад… даже больший, чем она была.

— Мне жаль, — прошептала я, осторожно коснувшись его лица.

Он резко отпрянул.

— Не трогайте меня, — прорычал сквозь зубы, и в его взгляде вспыхнула знакомая, тревожная искра бунта.

Мне всегда нравилось, что он ускользает, не давая себя поймать.

Это злило, пугало — и оживляло. В нём было что-то особенное, какая-то редкая сила, заставлявшая меня чувствовать — остро, опасно, по-настоящему.

— Знаете, мистер Купер, — произнесла я тихо, — я вас не понимаю. Вы — сплошное противоречие.

Он усмехнулся.

Горько, устало, будто всё уже понял давным-давно.

— Доктор, вся жизнь такая, — сказал он. — Сплошное противоречие. У каждого из нас тот мир, которого мы заслуживаем.

Он подошёл ближе. Ещё ближе.

Между нами оставалось всего несколько сантиметров, и дыхание моё сбилось. Холод, обжигавший спину, вдруг стал сладким, почти утешительным.

Я сглотнула. Его самообладание поражало.

Мой взгляд скользил по чертам его лица, не зная, где остановиться — на этих губах, вызывающих, знакомых до боли, от которых мне вдруг снова захотелось утонуть.

Я положила ладонь ему на грудь. Сердце билось ровно, спокойно.

Я знала — не должна. Не должна возвращаться туда, откуда с таким трудом выбралась. Не должна снова идти в ад. Не сейчас, когда моя жизнь наконец обрела хрупкое подобие порядка.

— Было приятно увидеть тебя, Аджай. Но мне пора, — сказала я тихо.

Он не стал удерживать. Не произнёс ни слова.

Только смотрел — как я ухожу, медленно, шаг за шагом, по тому же пути, по которому мы пришли вместе.

Моя жизнь снова стала ложью.

После нескольких ночей, изорванных кошмарами, я проснулась — в смятении, не понимая, где нахожусь.

Села на кровати, вся в холодном поту. Огляделась. Белые стены, стерильный свет. Больничная палата. Голова кружилась, мир плыл.

Образы вспыхивали в сознании, обрывочные, бессвязные:

чужие руки, блондинистые волосы, металлический отблеск стола…

Я вспомнила, как вернулась домой. Как пила. Слишком много думала — и напилась до беспамятства.

А теперь — больница.

Я потеряла сознание, и Брэйден привёз меня сюда?

Нет. Что-то не сходилось.

Каждая попытка вспомнить отдавалась болью во всём теле.

Я откинулась на подушку, уставившись в потолок.

Перед глазами вновь вспыхнула картина: светлые волосы. Две руки, подхватывающие меня.

Я судорожно схватила подушку, как будто могла удержать память, но видение сменилось другим — Аджай, лежащий на лабораторном столе, всё тело изрезано шрамами.

Это был сон? Очередной кошмар?

Я резко тряхнула головой, и в тот момент дверь открылась.

Вошла медсестра с седыми волосами, за ней — молодая помощница.

— Доброе утро, мисс Гейл, — произнесла старшая.

Я зажала лицо ладонями, сжалась на постели.

— Успокойтесь, мисс Гейл. Вам ничего не угрожает.

— Где я? — выдавила я хрипло.

— В госпитале Манхэттена. Как только доктор вас осмотрит, сможете увидеть вашего жениха.

— Что произошло? Пожалуйста… помогите мне вспомнить.

— Вас нашли без сознания у себя дома. Доставили в отделение неотложки, потом перевели сюда, — ответила она, тяжело вздохнув. — К сожалению, у вас произошёл самопроизвольный выкидыш. Вероятно, на фоне сильного шока.

— Этого не может быть… — прошептала я, голос дрожал. — Я ведь не была беременна. Я не ждала ребёнка.

— Спокойно, мисс Гейл. Такое бывает. На ранних сроках женщины часто даже не подозревают.

— Боже… — я прижала руки к лицу. — Сколько… сколько месяцев?

— Два, — ответила медсестра с тенью скорби в голосе.

Я задрожала.

Боль вернулась, хлынула волной.

Добралась до ванной, опустилась на колени, рвота выворачивала изнутри.

Потом — истощённая, осела на холодный кафель.

Провела рукой по животу.

И, наконец, заплакала.

Всё, что происходило дальше, будто терялось в тумане.

Кто-то — врач, медсёстры — говорил, осматривал, решал за меня.

— Можете оформлять выписку, — услышала я сквозь гул.

Мне велели одеться. Принесли бельё и чёрный спортивный костюм вместо зелёной больничной рубахи.

Грязные вещи, пахнущие потом и спиртом, запечатали в пластиковый пакет и передали Брэйдену.

Он осторожно подхватил меня под руку, обнял за плечи.

На щеке — лёгкий поцелуй.

Потом дверь машины, мягко закрывшаяся за мной.

И я снова заплакала.

Перед тем как утонуть в беспокойном, бездонном сне.