Глава 2

Манхэттен, США

10 января 2015 года

Тишина не давала мне уснуть. Из приоткрытого окна в комнату проникал лёгкий морозный ветерок, в котором не слышалось ни единого звука ночи — даже те вечные кошачьи и собачьи баталии, что порой, к моему тайному удовольствию, прерывали мои кошмары, сегодня смолкли.

Я поднялась и заметила на комоде жёлтую папку. Брэйден обычно не приносил работу домой, и всё же эта папка лежала на самом виду — а искушение открыть её оказалось сильнее здравого смысла.

Он, должно быть, оставил её, пока я спала: перед сном я точно не видела ничего подобного.

Я взяла папку и начала читать.

Медицинская карта пациента № 242 — Аджай Купер.

21 год, холост, студент, атеист. Личность нестабильная.

Наследственность преимущественно отрицательная: у тёти и двоюродной сестры по материнской линии наблюдались лёгкие психические расстройства. Изменения личности, по-видимому, произошли в течение нескольких лет. После достижения 21 года состояние резко ухудшилось.

По словам семьи: «Он стал тревожным, серьёзным, вспыльчивым, пугливым. Эти черты с годами только усиливались. Появились робкие галлюцинации, сильное желание умереть. Три дня ничего не ел. Недавно вновь наблюдались приступы возбуждения и бессонница».

Клинический дневник

Молодой человек крепкого телосложения, блондин, глаза серо-голубые (оттенок крайне редкий — от насыщенного синего до почти прозрачного). Имеет настороженный вид. Не разговаривает и заявляет, что не хочет лечиться. Крайне рассеян. Утверждает, что не помнит прошлого. Безразличен, спокоен, мрачен. Говорит, что ему холодно; не проявляет никаких желаний; умственная активность почти нулевая. На вопросы о прошлом отвечает, что не помнит. Почти шёпотом рассказывает, будто в Лондоне видел, как рушились тысячи жизней, но о чём именно идёт речь — неизвестно.

Мнение врача: описанное событие глубоко поразило его психику; с тех пор он видит и повторяет одно и то же видение.

Клинический дневник (поступление)

20 октября 2014 года

Поступил вчера вечером. Всю ночь вёл себя спокойно. С момента прибытия не произнёс ни слова и ни на один вопрос не ответил; единственное, что попросил — брюки. В остальном выражается поступками: например, не желая надевать тапочки, разорвал их. Сейчас расхаживает в нижнем белье, босиком, ходит взад и вперёд по лазарету и смотрит на каждого с угрюмой, угрожающей мимикой. Физическое состояние удовлетворительное. Сначала отказывался ложиться, всё время вставал и бродил по палате голый, в одних боксёрах. Этой ночью спал.

Клинический дневник (через неделю после поступления)

27 октября 2014 года

Беспокоен, агрессивен, постоянно выкрикивает угрозы и оскорбления в адрес любого, кто к нему приближается. В остальном почти не говорит. На вопросы не отвечает.

Вчера был относительно спокоен, молчалив, послушен. Днём бродил один, стараясь держаться в стороне от остальных.

Сегодня утром возбужден, плачет — долго, безутешно, почти в бреду. На вопросы не реагирует и не объясняет, почему в отчаянии. Спустя некоторое время успокоился и стал есть хлеб.

Медицинское заключение директора клиники — доктора Брэйдена Хендерсона:

При поступлении и в ходе пребывания наблюдался устойчивый клинический синдром с выраженной спутанностью сознания, нарушениями мыслительной и перцептивной деятельности, дезориентацией во времени и пространстве, тяжёлыми расстройствами поведения с двигательными импульсами, агрессивными тенденциями и отказом от пищи (ситофобия).

За такими проявлениями последовал период вялости: лёгкие манерности, повторяющиеся движения, путаница в восприятии людей и обстановки, — без заметных реакций на внешние раздражители. Бездеятельный, эмоционально холодный, впадающий в упрямое молчание, чередующееся с приступами бессвязной болтовни, основанной на случайных созвучиях. Отмечались и сенсорные нарушения — скорее иллюзорного, чем галлюцинаторного характера.

— Я вымотан!

Я вздрогнула от неожиданности и тут же захлопнула медицинскую папку. Поспешно положила её на место и повернулась — передо мной стоял Брэйден. Его лицо искажало раздражение.

— Что случилось? — спросила я, надеясь, что он не заметил, чем я занималась до его появления. Он терпеть не мог, когда я совала нос в дела пациентов, не относящихся к моей компетенции.

— В клинике есть один пациент. Парень, двадцати одного года. С тех пор, как он прибыл — три месяца назад, — он не произнёс ни слова. Не позволяет никому к себе приблизиться, не хочет, чтобы его лечили. — Голос Брэйдена сорвался на гнев.

Я тут же поняла, о ком идёт речь — о том самом парне, чьё досье только что прочла.

Я прочистила горло, облегчённо осознав, что он не застал меня с раскрытой папкой, и попыталась его успокоить.

— Брэйден, милый, ты же знаешь наших пациентов. Возможно, этому мальчику просто нужно время, чтобы начать доверять, — произнесла я мягко, погладив сильную линию его подбородка.

— Нет, Эсмеральда, не согласен. За всё время существования клиники ни один пациент не вёл себя подобным образом. Тем более спустя три месяца после госпитализации. —

Я никогда прежде не видела его таким подавленным из-за работы. Эта история явно выбила его из колеи.

— Боже, милая, ты бы видела его, — продолжил он, глядя куда-то в пустоту. — Всегда сидит в углу, следит за каждым — настороженно, мрачно. У него этот взгляд… взгляд человека, который уже всё видел, всё вкусил, всё познал. И смотрит с таким холодным превосходством… Ладно, пойдём спать. Я уже достаточно утомил тебя своими рассказами. —

Он поцеловал меня в лоб и, прежде чем я успела что-то ответить, скрылся в ванной.

Я решила не ждать и легла. Заснула быстро.

Будильник, как всегда, зазвенел в семь.

Ванная была свободна, и я воспользовалась моментом, чтобы принять душ.

Перед зеркалом я разглядывала своё отражение, будто впервые видела себя. Честно говоря, не находила себя особенно привлекательной: слишком острые скулы, вздёрнутый нос. Но глаза — глаза у меня были от матери. И если бы я когда-нибудь решилась походить на неё — с её строгим взглядом и властной осанкой, — возможно, и во мне чувствовалось бы больше силы.

Несмотря на тридцать лет, я выглядела ужасно молодо. Настолько, что меня нередко принимали за студентку.

Отогнав эти мысли, я застегнула блузку и спустилась вниз.

В большой гостиной, недавно переделанной под уютную столовую, я остановилась у камина. Над ним — старинный портрет: два мужчины и две женщины в позолоченных барочных рамах. Сквозь толстый слой лака их застывшие взгляды будто вопрошали — одобряют ли они моё возвращение в этот дом.

— Готов поклясться… — произнёс Брэйден, наблюдая за мной с лёгкой усмешкой.

— …что ты читаешь мои мысли? — закончила я за него.

— Я ничего не читаю. Просто приписываю тебе те размышления, какие имела бы любая женщина на твоём месте. Твои глаза слишком выразительны, Эсмеральда. Ты всё время всё анализируешь.

— Верно, — улыбнулась я.

Он протянул мне руку через стол, ласково, уверенно. Я взяла её, почувствовав привычное тепло.

— Пойдём позавтракаем, — сказал он твёрдо.

Я кивнула и, когда подошла ближе, поцеловала его в губы.

В нём было то редкое спокойствие, которое умело гасить мои тревоги. Именно за это я его и любила.

Солнечный свет рассекал здание клиники на лоскуты света и тени, когда облака заслоняли солнце.

Жак привлёк моё внимание: читал стихотворение на одном дыхании — быстро, без пауз, без выражения, и смысл ускользал. Это, без сомнения, было одно из его собственных произведений. Город имел честь и одновременно несчастье приютить такого поэта — Жак Лакруа был одним из величайших авторов своей эпохи.

Он занимался не только поэзией, но и драматургией, прозой, создавая целые литературные течения. Его тексты выходили за рамки смысла слов, соединяя звучание и ритм, вызывая подлинные эмоции.

Но, увы, его жизнь давно превратилась в ад. Он не переносил — и до сих пор не выносил — грома и молний.

Стоило только заискриться небу, как он прятался под одеяло или в любой угол, где чувствовал себя в безопасности.

Ночи были для него пыткой: тени, призраки, видения, страхи, дрожь, кошмары, бред, ужасы, воображаемые крики и судороги. Вот уже много лет он был заперт в этой клинике.

— Поэт не любит людей, и потому люди не любят поэта, — сказал Жак, с той неустойчивой логикой, что оставалась у него к его возрасту.

Я лишь вздохнула. Исправить его мнение было бы бессмысленно. Как бы несправедлив ни был мир, он всё же оставался миром — ценностью, которую нужно было принимать.

Было бы прекрасно, если бы его можно было сделать чуть менее жестоким, менее непостижимым, менее тяжёлым.

— Жак, думаю, на сегодня хватит, — произнесла я, нажимая кнопку звонка.

Вошёл санитар и проводил месье Лакруа в палату.

Я тяжело выдохнула — нужно было найти первый том его дела. Он был моим пациентом уже несколько лет, но лежал здесь куда дольше.

Когда осталась одна, нехотя встала, пригладила чёрную юбку. Привела в порядок стол — я не могла уйти, оставив кабинет в беспорядке, — и направилась вниз, в архив.

Там царил хаос, но в этом была своя выгода: никто туда не заглядывал, и я могла спокойно просматривать старые дела. Иногда попадались коробки с выцветшими этикетками — вроде той, что сейчас стояла на полке: «Счета 1945–1949 гг.».

Они были выставлены неким Джеймсом Смитом — иллюзионистом того времени. Размашистый почерк говорил сам за себя.

Как они сюда попали — загадка.

Я закрыла глаза и на мгновение позволила себе увлечься фантазией — вдруг отсюда получится новая тема для диссертации.

В тот самый миг, когда взгляд вновь прояснился, я заметила — за мной наблюдают.

Мышцы напряглись, разум мгновенно пришёл в боевую готовность.

Я ждала, что фигура пошевелится, выйдет из тени, хотя бы покажет профиль — чтобы понять, кто это.

Но я оставалась неподвижна, парализованная, отчаянно пытаясь рассмотреть того, кто прятался за стеллажом.

Как я могла не почувствовать, что кто-то вошёл в комнату?

— Одинокий странник — это дьявол, вы знаете? — сказала я.

Дьявол, который, не имея лучшего царства, прячется в этом забытом Богом доме, — добавила про себя.

— Эй, как тебя зовут? — спросила я мягко.

Ответа не последовало.

— Ах, ну конечно, ты, вероятно, не помнишь. Что ж, я назову тебя… Дэвил. Согласен?

С подобными людьми приходилось быть осторожной.

Безумцы пугали общество, потому что разрушали его иллюзорное равновесие.

Безумец мог внезапно зарыдать, пуститься в пляс посреди улицы, заговорить с прохожим — он не подчинялся ритмам и условностям, которыми жило «нормальное» человечество.

Я никогда не знала, кто окажется передо мной — каждая душа была иной, каждая носила в себе боль, что медленно её пожирала.

И я жила ради того, чтобы помочь им вырваться из этого мрака. Именно поэтому я выбрала эту профессию.

— Позволь мне тебя увидеть, — произнесла я.

Незнакомец слегка вышел из тени, позволив рассмотреть лишь часть фигуры.

Он смотрел на меня большими голубыми глазами — глубокими, тревожными, почти завораживающими.

Его взгляд скользнул по моему телу, будто ощупывал, лишая одежды.

Между стеллажами я видела только то, как медленно, опасно двигались эти глаза.

Дэвил — имя показалось мне странно уместным для такого беспокойного взгляда…

Прежде чем я успела сказать хоть слово, он исчез, оставив меня одну в холодной, огромной комнате.

Я задержалась на мгновение, вспоминая, что вчера вечером говорил Брэйден.

Эти глаза могли принадлежать лишь одному человеку — пациенту № 242.

Я поспешно вернула папки на место и взяла ту, ради которой спустилась сюда изначально.

Руки дрожали без видимой причины. Мне потребовалось несколько попыток, чтобы попасть ключом в замочную скважину и запереть архив.

Пациентам запрещалось свободно бродить по зданию — слишком опасно, да и охрана никогда не упускала их из виду. Такое случалось крайне редко.

Я ускорила шаг и направилась к главному залу.

Остановилась лишь тогда, когда увидела его.

Он был… тревожен.

Для постороннего глаза, возможно, всё выглядело обычно, но я чувствовала — в нём бурлило беспокойство, выдавало себя нервным движением пальцев.

Он играл с золотым кольцом.

Раньше я не раз видела его, но никогда не вглядывалась так пристально. Он не был моим пациентом, и я не считала уместным лишний интерес. Но после слов Брэйдена — и после того, что произошло в архиве — не могла просто отмахнуться от роя мыслей, вихрем кружащихся в голове.

Он посмотрел на меня с холодной, почти презрительной уверенностью.

В этом взгляде не было болезни.

В нём была сила.

И тайна, от которой по спине пробежал ток.

Я хотела заговорить с ним — но вспомнила слова Брэйдена.

Он никогда ни с кем не разговаривает.