Глава 3

Лондон, Великобритания

23 октября 2018 года

Когда становишься взрослой, понимаешь: жизнь вовсе не так проста, как казалось в детстве.

Воспоминания — вот, пожалуй, самая коварная слабость, какую может носить в себе человек.

Они просачиваются в душу, возвращают к тем мгновениям, что уже недостижимы, — к тем, что нам было дано прожить лишь однажды.

Хочешь ты того или нет, но приходится идти вперёд, потому что назад пути нет.

Будь то радостные или страшные воспоминания, мелкие шрамы или раны, глубокие, — всё это формировало нас, закаляло, превращало в тех, кем мы должны были стать.

Они, как и опыт, отливали нас заново, выковывая в огне судьбы.

Став взрослой, я поняла, насколько хрупким может быть одно-единственное мгновение.

Иногда именно оно — то самое короткое, неуловимое — и становилось началом настоящей жизни.

Наступает момент, когда всё вокруг начинает меняться слишком быстро: жизнь ускользает сквозь пальцы, а сил удержать её, бороться с ней, проживать её — не хватает.

Ты учишься — или, по крайней мере, я научилась — любить до безумия тех, кто подарил тебе своё собственное безумие.

Но годы проходят, и в одно мгновение ты вдруг осознаёшь, что стала взрослой — не помня даже, когда это произошло.

Ты начинаешь понимать слишком многое.

Иногда — даже то, чему невозможно дать объяснение, настолько это запутанно, нелепо, необъяснимо.

После того дня, 22 мая 2015 года… после долгих недель и месяцев, когда я отчаянно искала ответ на то, что произошло в моём кабинете… после всех попыток осмыслить — я просто решила оставить всё как есть.

Мне нужно было идти дальше.

Ради себя. Ради моего сына.

Я должна была позволить прошлому остаться прошлым, а настоящему — стать опорой для будущего.

И всё же, как бы я ни клялась себе не оступаться в этих воспоминаниях, они неизменно возвращались, толкаясь в моей голове, как тени в темноте.

— Мама, мама, смотри, вон овечки! — Каин позвал меня, отвлекая от мыслей.

Мне нравилось смотреть, как в его лице отражается детское изумление перед простыми вещами.

Мы жили в городе, и нечасто могли наслаждаться этим чарующим, почти живописным пейзажем английских пустошей.

Мне исполнилось тридцать три, и я решила отметить день рождения поездкой в маленький городок Хауэрт в Уэст-Йоркшире.

На поезде из Лондона — чуть больше трёх с половиной часов, и мы на месте.

Если было что-то, за что я по-настоящему любила Великобританию, — так это за её идеальный порядок.

Никаких необъяснимых задержек, никаких сбоев, никакой неразберихи — всё чётко, как по нотам.

Я взглянула на часы: одиннадцать десять. Мы прибыли на три минуты раньше расписания.

Я улыбнулась. Я любила Англию.

Хауэрт — деревушка у подножия Апеннинских гор, известная прежде всего как родина сестёр Бронте, трёх викторианских писательниц XIX века.

Каменные, выложенные булыжником улицы всё ещё сохраняли облик той эпохи.

А музей, спрятанный за церковью, по-прежнему возвышался над посёлком.

Мой сын, признаться, не был в восторге, но с юности я мечтала увидеть это место.

После посещения дома сестёр Бронте мы вышли на кладбище прямо напротив.

Вживую оно оказалось мрачнее, чем я представляла. Заброшенные, полусгнившие могилы, перекошенные плиты, кое-где из земли торчали края гробов, кое-где надписи покрывал мох.

Очевидно, в девятнадцатом веке Хауэрт был не самым здоровым местом для жизни.

Я смотрела на эти надгробия, не в силах отвести взгляд.

Этот мрак одновременно пугал и завораживал.

И вдруг Каин вырвал руку из моей ладони — и бросился бежать по заброшенной аллее.

Я закричала, звала его по имени, умоляла остановиться, но он всё мчался вперёд, пока, наконец, не замер… перед одной-единственной могилой.

— Каин, зачем ты побежал? Сколько раз я тебе говорила, что нельзя отпускать мамину руку, когда мы гуляем? — я подошла к нему, выговаривая сдержанно, но строго.

Он не ответил — лишь поднял палец и указал на надгробие, покрытое мхом, почти стёртое временем.

Озадаченная, я наклонилась, чтобы рассмотреть надпись.

В жизни всегда наступает момент, когда начинаешь задумываться: то ли это, чего ты хотел на самом деле?

Кажется, будто всё на своих местах, и всё же чего-то не хватает.

Один-единственный кусочек, отсутствующий в идеальной мозаике, способен превратить счастье в пустоту.

Ты смеёшься, шутишь, живёшь — и не думаешь об этом.

Проходят дни, недели, даже месяцы — и ты не думаешь.

А потом — один короткий миг. И вся крепость, которую ты так старательно возводил, весь тот каменный вал, выложенный годами, рушится.

И в этом мимолётном мгновении ты понимаешь: тот самый недостающий фрагмент — это и есть ключ ко всем твоим чувствам.

«В память об Абрахаме Джеймсе.

Рождён 22 мая 1905 года — умер 22 мая 1927 года.

Его останки не покоятся здесь.»

Меня охватил озноб.

Тот самый короткий миг настал именно тогда, когда мои глаза прочитали эту дату.

— Мама, что с тобой? — голос Каина вырвал меня из плена мыслей, всплывших на поверхность.

— Милый, почему ты показал мне именно эту могилу? — спросила я, ошеломлённая.

Он промолчал. От этого молчания по коже побежали мурашки.

Я ненавидела, когда он делал так — он становился чертовски похож на своего отца.

— Каин, мама задала тебе вопрос, — произнесла я, стараясь не повысить голос.

Я на несколько секунд отвела взгляд, рассматривая безмолвное кладбище, а затем снова посмотрела на сына.

— Это твой друг привёл тебя сюда? — спросила я как можно мягче.

Он кивнул, не добавив ни слова.

Я глубоко вдохнула, пытаясь успокоить сердце, и опустилась на колени, чтобы быть с ним на одном уровне.

— Послушай, родной, мама хочет, чтобы ты мне рассказал. Ты видишь этого друга? Можешь его описать?

Я смотрела на него с надеждой, а за спиной слышала оживлённые голоса туристов.

— Мама, я… я не хочу тебе говорить. Он мой друг. Только мой. А ты всё время спрашиваешь, спрашиваешь! Почему ты всегда всё спрашиваешь? — выпалил он, нахмурившись.

Мой сын был вылитый отец.

Даже сквозь детскую наивность в нём уже прятался тот же мрачный, упрямый характер, который со временем проявится и станет… чем-то опасно похожим на Аджая.

Я бы любила его при любых обстоятельствах, но он должен будет столкнуться с этим миром — миром, где для непокорных умов нет места.

Каин Исидор Гейл… он будет взрывной смесью — вспыльчивый, упрямый, живой и чистый.

Снаружи это трудно было бы заметить, но он и его отец навсегда изменили мою жизнь.

И именно такими душами — редкими, особенными — моё сердце будет питаться вечно.

— Всё в порядке? — донёсся низкий, уверенный голос.

Я подняла взгляд и столкнулась с мужчиной — вероятно, чуть старше меня.

Высокий, широкоплечий, с короткими пепельно-русыми волосами и глазами небесно-голубыми, прозрачными, как утреннее небо.

Красивый мужчина. Очень красивый. И он задал вопрос, на который я пока не успела ответить.

— Да, всё хорошо. Просто спорю с этими маленьким демоном, — сказала я с мягкой улыбкой.

Он перевёл взгляд с меня на Каина, уголки его губ дрогнули.

— Эти мамы, правда, бывают невыносимыми, верно? — сказал незнакомец.

— Что значит невы-выносимыми? — переспросил Каин, спотыкаясь на слове.

Мы засмеялись оба, и мужчина добавил:

— Это значит — человек, который сильно раздражает и действует на нервы.

— Тогда да, — важно произнёс мой сын, — моя мама невыносимая.

Я улыбнулась, пытаясь встать.

— Позвольте, я помогу, — предложил мужчина.

— Благодарю, — ответила я, принимая протянутую руку.

Он подался вперёд, и мышцы на его руках напряглись от усилия.

Да, он был чертовски привлекателен.

— Приятно познакомиться. Меня зовут Генри Холден.

— Эсмеральда Гейл, — представилась я в ответ, пожав его руку.

— А тебя как зовут, малыш? — спросил Генри мягко.

Я бросила на Каина предостерегающий взгляд — мол, не смей уходить в своё молчание.

— Давай, любимый, — прошептала я сквозь улыбку. — Господин задал тебе вопрос.

— Кто-то украл твой язык? — пошутил Генри.

Я знала, что он не ответит. Любая попытка разговорить его была бы напрасной.

— Его зовут Каин, — сказала я, натянуто улыбнувшись. — Очень упрямый мальчик.

Улыбка дрогнула, но раздражение всё равно просочилось наружу.

Со временем я научилась держать обиды и боль при себе. Я не была замкнутым человеком, просто объяснять кому-то, что ты чувствуешь, — бесполезно. Никто ведь не может прожить твою боль за тебя, а значит, и не поймёт её по-настоящему.

— Характер у него что надо, — заметил Генри с лёгкой усмешкой.

— Мамочка, я хочу кушать, — пробурчал Каин, топая ножкой.

— Не капризничай. Сейчас пойдём есть, — сказала я, стараясь говорить спокойно.

— Если хотите, я знаю одно место, — вмешался Генри. — Небольшая таверна неподалёку, очень уютная, типичная для Хауэрта.

— О, спасибо, я была бы действи… — Я не успела договорить — Каин потянул меня за штанину, требуя внимания.

— Что такое, малыш? — я наклонилась к нему, глядя в его лицо.

Он шепнул мне на ухо:

— Он говорит, что нельзя давать контиденца незнакомым.

— Говорится конфиденциальность, — устало поправила я. — И передай своему другу, что я могу делать всё, что хочу. И, пожалуйста, перестань разговаривать сам с собой.

Я была на пределе.

Каин опустил голову и начал хихикать.

— Почему ты смеёшься? — рыкнула я, потеряв остатки терпения.

Иногда мне просто хотелось запереться в комнате и плакать, пока не засну.

— Простите, — обратилась я к Генри. — У моего сына… воображаемый друг. Это уже становится… — я запнулась, — изнурительным.

— Не волнуйтесь, — ответил он мягко. — У детей это бывает. Совершенно нормально в его возрасте.

Я попыталась улыбнуться, но сама себе не поверила.

Сколько бы я ни пыталась убедить себя, я не верила, что мой сын — просто ребёнок с воображаемым другом.

— Генри, простите, но нам нужно возвращаться в Лондон, — произнесла я.

— Было приятно познакомиться, — сказал он, пожимая мою руку. Потом слегка растрепал волосы Каину.

Тот в ответ состроил гримасу и демонстративно фыркнул.

— Каин Исидор Гейл! Немедленно извинись перед мистером Холденом! — резко сказала я.

— Нет, не хочу.

— Я не спрашивала, хочешь ли. Я сказала — извинись.

— Он говорит…

— Хватит! — перебила я. — Хватит с этой историей про он говорит, он говорит!

Он ничего не говорит. Здесь командую я. И повторяю в последний раз: извинись перед мистером Холденом. Сейчас же.

Больше всех — даже больше, чем Аджай, — вывести меня из себя мог именно он.

Такой маленький… и уже такой упрямый.

— Прости, Генри, — пропел Каин нараспев.

Я взяла его за руку, поблагодарила Холдена и направилась к выходу с кладбища.

Я уже твёрдо решила: отвезу Каина к своему другу, детскому психиатру.

Мне нужно было понять.

Понять, что происходит.

И сделать всё, чтобы мой сын не оказался под властью чего-то… чего, возможно, вовсе не существует.