Глава 4

Манхэттен, США

11 января 2015 года

Бренди скользнул по горлу, будто стальное лезвие, разрывает всё на своём пути.

Несмотря на живую болтовню, сонливость постепенно брала верх.

Я закончила убирать коробки из-под еды на вынос, в то время как Брэйден переставлял кожаное кресло в самый тёмный угол своего кабинета — к окну, за тяжёлую бархатную портьеру.

Не отдавая себе отчёта, я потянулась к блузке и расстегнула ещё одну пуговицу.

Белизна груди резала глаза в полумраке, контрастируя с лицом, шеей и треугольником выреза. Осознав неуместность жеста, я поспешно застегнула пуговицу обратно, неловко улыбнулась — улыбкой, которая смывала любое второе дно в моём движении.

В тот же миг Брэйден отошёл к соседнему стулу.

Мы болтали о пустяках, ели и пили, а в зыбкой тени комнаты два глаза — зелёные, как изумруд, переливавшиеся в сапфировый синий — наблюдали из темноты.

Я узнала их. В тишине, что окутала кабинет, узнала тот инстинктивный всплеск адреналина.

— Аджай! — прошептала я.

Имя сорвалось так, что Брэйден сразу обернулся.

Стиснув сердце, я не отвела взгляда от зачарованных глаз, но тут же подняла голову и улыбнулась — будто сказанное имя не значило ничего.

— Всё в порядке, дорогая? — спросил Брэйден, возвращая меня к реальности.

— Да… мне показалось, что я видела…

— Что именно?

— Нет, ничего. Наверное, усталость. Галлюцинации от переутомления.

Не знала, зачем соврала. Это было не похоже на меня.

Когда мне снова захотелось взглянуть в сторону двери, тех глаз уже не было — они растворились в темноте.

— Этот парень… — произнёс Брэйден.

— Что? — я напряглась, хотя повода для тревоги не было.

— Ты никогда не догадаешься, что он натворил. Даже если бы попыталась.

Я медленно выдохнула, стараясь успокоить сердцебиение.

— Не могу догадаться, но если хочешь — расскажи. Я слушаю.

Я подошла ближе и устроилась в кресле напротив. Он потер виски — измученный, растерянный, будто искал выход из безвыходного.

— На днях он придвинул матрас к стене, — начал он. — Заклеил окна чёрной бумагой, взятой, кажется, на уроке рисования. Видимо, чтобы свет не проникал… или, кто знает, чтобы никто не подглядывал.

Он замолчал, и я почувствовала, что есть продолжение.

— Потом попытался взломать дверную ручку — так, чтобы дверь открывалась только изнутри. Но ведь ты знаешь: там установлены системы высшего уровня. Повредить их подручными средствами невозможно.

— И он объяснил, зачем всё это сделал? — спросила я, не скрывая любопытства.

— Да ты что, Эсмеральда?! — раздражённо бросил он. — Я же сказал: он категорически отказывается говорить.

Он выдохнул, провёл рукой по лицу.

— Иногда мне просто хочется стереть с него эту ухмылку. Каждый раз, когда он смотрит на меня с таким наглым, вызывающим видом… — Он сжал кулак, костяшки побелели.

Я невольно подумала о его пациенте — о человеке, который вечно идёт наперекор всему, кто живёт в борьбе с самим собой. О тех, кто притягивает именно своей разрушительностью. В нём, я знала, было это — то самое проклятое обаяние вечного противостояния добра и зла.

— Отдай его мне! — выпалила я, не подумав.

— Что? — Брэйден нахмурился.

— Этого парня. Передай его мне. Пусть будет под моей опекой.

Он задумался, не слишком уверенный в моей просьбе.

— Не знаю, Эсмеральда. Мне кажется, это не лучшая идея.

— Ты не веришь в мои способности? — спросила я тихо, но голос дрогнул от обиды.

— Верю, конечно. Ты одна из лучших психиатров, которых я знаю. Но пойми, тебе придётся иметь дело с его проклятием. С его пессимизмом, с постоянными вспышками бунта, с этим тёмным, бурным нутром, которое будет вылезать наружу снова и снова. — Он потянулся ко мне, хотел взять за руки, но я отдёрнула их.

— Не делай так, — сказал он устало. — Я подумаю, ладно?

Я слабо улыбнулась, не поверив ни слову.

Ненавидела, как он умел обесценить мои решения.

Вскочив, я схватила пальто и накинула его на плечи.

— Куда ты?

— Домой.

— Эсмеральда, я же сказал, что подумаю!

— Отлично. Подумай, пока я ухожу. Спокойной ночи, Брэйден.

Я хлопнула дверью. Слёзы жгли глаза.

В машине, дрожащими руками хватаясь за руль, я не выдержала и мысленно снова прошлась по всем историям своих пациентов.

Моя жизнь мелькала перед глазами — как списки дел: деловые обеды, ужины, имена, темы разговоров, номера, даты, адреса. Всё сведено к цифрам. 235. 237. 239.

Как ужасно видеть человеческое существование сведённым к номерам и графикам. Всё, что движет нами, — хаос противоречий, и ни одно из них мы не можем по-настоящему изменить.

Я припарковалась в гараже, вытерла слёзы тыльной стороной ладони и вышла.

Дома я хотела лишь одного — выпить.

Налила два пальца виски, пообещав себе, что завтра всё закончится.

Завтра я больше не возьму в руки бокал.

Завтра начнётся новая жизнь.

Но сегодня мне нужно было заглушить это чувство тревоги, что разъедало изнутри.

Я пила, пока тело не обмякло под тяжестью алкоголя.

Ночью мне снились глаза, что смотрят. Люди, что судят.

А утро настало, как всегда, неприятно.

Боже, солнце било прямо в глаза — как брусок света. Я, должно быть, забыла задернуть шторы. Потянулась за подушкой, чтобы закрыть голову, — за окном выли городские сирены.

Тело ломило, особенно глаза и виски.

Подушки не было. Я спала не в кровати, а на диване — в одежде, в которой вернулась вчера. Отвращение поднялось волной.

Пора перестать так пить.

Что вообще случилось?

Сознание было мутным, голова раскалывалась.

Я попыталась мысленно вспомнить план виллы, чтобы понять, где нахожусь.

И вдруг, словно вспышкой, перед глазами вновь встал его образ — тот парень с мрачным взглядом, Брэйден и моё решительное «Хочу изучить его случай».

Теперь я была окончательно бодра.

И злость, вчерашняя, знакомая, снова разъела изнутри печень.

Я неохотно поднялась и направилась в ванную, с удивлением обнаружив, что на часах уже половина десятого утра — я опаздывала на работу на целых полтора часа.

Брэйден наверняка будет ворчать о моей безответственности, но после нашего вчерашнего разговора мне было плевать на его мнение.

Поприветствовав медбратьев и охрану на входе, я с саркастическим удовольствием вспомнила, как наши пациенты боятся гипнотизирующего эффекта униформы.

Я поднялась по лестнице на первый этаж.

Моя секретарша, как всегда, была погружена в документы с головой.

— Доброе утро, мисс Уильямс, — пропела я, улыбаясь ей.

— Доброе утро, доктор Гейл, — ответила она.

— Итак, как вели себя мои пациенты ночью? Есть какие-то жалобы, которые мне следует прочитать?

— Нет, доктор.

— Хорошо. Я знаю, что пропустила утренний сеанс, — сказала я смущённо. — Если возможно, я бы хотела увидеть свою пациентку через полчаса.

Она кивнула, сверилась с расписанием и поставила в известность медбрата.

Я глубоко вздохнула и открыла дверь своего кабинета.

Сняла пальто и повесила его на вешалку, вздрогнув от неожиданности.

На краю стула сидел бледный юноша с растрёпанными волосами почти белого цвета и с такими пронзительными голубыми глазами, что смотреть в них долго было невыносимо. Он сидел не двигаясь, а его впалые щёки подрагивали от нервного тика, словно ему было трудно глотать.

Я не могла оторвать от него взгляд.

Парень выглядел отрешённым, как обвиняемый, раздавленный тяжестью своей вины, нашедший прибежище в настолько укоренившемся представлении о себе, что это сделало его глухим к доброму отношению тех, кто хотел помочь.

Я не могла понять, что он делает в моём кабинете. Он выглядел таким потерянным, что на мгновение мне стало его жаль. Я разглядывала его юношескую красоту; в этом парне было что-то тёмное и одновременно притягательное.

— Что вы здесь делаете? Кто вас проводил в мой кабинет? — спросила я тихо, но твёрдо.

Он уставился на меня, не отвечая.

— Поговорите со мной, иначе как же я смогу вам помочь?

Он огляделся, изучая окружающую обстановку. Я последовала за его движениями, осторожно приближаясь. Мой рост был метр семьдесят пять, но он был выше меня почти на десять сантиметров.

Когда он заметил, какое маленькое расстояние нас разделяет, он на секунду закрыл глаза, вдыхая мой запах.

Затем, не сказав ни слова, он ушёл, толкнув меня плечом.

Я растерянно моргнула, уставившись на закрытую дверь и пытаясь понять, было ли только что произошедшее плодом моего воображения или же это случилось наяву.

Я выскочила из кабинета.

— Мисс Уильямс! — позвала я её, волнуясь.

— Доктор Гейл, я здесь. Я всего на минутку выходила в туалет.

— Не беспокойтесь, всё в порядке. Вы не знаете, кто сопровождал пациента 242 в мой кабинет?

Она смущённо посмотрела на меня, возвращаясь за свой стол.

— В ваш кабинет никто не входил, — заявила она.

— Вы совершенно уверены?

— Да, доктор. С самого моего прихода сегодня утром это первый раз, когда я отлучилась ненадолго в туалет.

— Хорошо, не волнуйтесь, я спрошу у медбратьев.

— Хотите, чтобы я их позвала?

Я отпустила её взмахом руки, не утруждая себя ответом.

Я сделала вдох и выдох, размышляя о том, как Аджаю Куперу удалось проникнуть в мой кабинет.

Достала свой iPhone из чёрной кожаной сумки, набрала номер Брэйдена и стала ждать ответа.

— Доброе утро, любимая, — меня обволок его решительный голос.

— Доброе утро, — ответила я в ответ, стараясь звучать как можно холоднее.

— Что-то случилось? — спросил он своим обычным тоном, полный надежды, что сможет загладить вчерашнюю вину.

— Ну, вот… — я помедлила несколько секунд, оценивая, подходящий ли сейчас момент, чтобы вернуться к этой теме. — Ты обдумал моё предложение насчёт того пациента?

С той стороны провода ответа не последовало.

— Брэйден! — поторопила я его.

— Мы обсудим это с доктором Салливаном сегодня за ужином. Его жена тоже будет, будь готова к восьми.

Я кивнула, но затем вспомнила, что он не может меня видеть, поэтому неохотно пробормотала «да» и повесила трубку, даже не попрощавшись.

На мгновение я уставилась в окно, не в силах направить свои мысли в каком-либо ином направлении, кроме того парня.

Я закрыла глаза и заставила себя остановиться, затем подошла к кофемашине и приготовила себе чашечку эспрессо, готовясь к долгому дню, который меня ждал.

Стук в дверь чуть не заставил меня уронить напиток.

— Войдите! — проскрипела я.

— Доброе утро, доктор Гейл.

— Доброе утро, дорогая, — ответила я с улыбкой, жестом приглашая её сесть.

Прежде чем уделить пациентке всё своё внимание, я сделала большой глоток кофе, а затем задала свой обычный церемонный вопрос.

— Итак, о чём бы вы хотели поговорить?

— О, доктор Гейл, мне есть так много чего рассказать вам.

Сегодня она была особенно воодушевлена, и это подняло настроение и мне.

— Чему мы обязаны всей этой радостью, Кларисса?

Кларисса Ларссон было двадцать четыре года.

Она была самоуверенной до грани дерзости. И красивой, очень красивой. У неё была оливковая кожа и голубые глаза, обрамлённые светлыми волосами, стриженными под каре. Она могла бы быть счастливой девушкой, но вместо этого была измучена.

Она смутно искала какой-то уголок, где могла бы обрести своё место, и в процессе этого отдавалась множеству мужчин, жаждавших затащить её в постель. Некоторым из них она уступала, хотя исключительно в личных целях, другим подбрасывала не слишком убедительные отговорки. Лишь одному она подарила настоящую любовь, но была разочарована и выброшена на свалку.

Она попыталась убить себя, вскрыв вены в ванне, полной воды, а затем решила больше никогда не влюбляться.

«Любовь затуманивает мозги, а мы не можем себе этого позволить, мы должны оставаться здравомыслящими, чтобы выжить».

Это были её первые слова при госпитализации год назад.

Поэтому видеть её сейчас такой счастливой давало мне надежду, что она наконец увидела свет в конце туннеля.

— Вот… — замялась она.

— Давайте! — подбодрила я её.

— Знаете того нового парня, Аджая Купера? — я насторожилась, услышав это имя.

— Мы, вот, как бы сказать… Мы сделали это, доктор. Прошлой ночью, пока все спали.

Необъяснимое жжение охватило мою грудь.

— Кларисса, как вам удалось выйти из своих палат? — спросила я строго, почти сердито.

— Я не выходила, доктор, это он проник в мою палату. Не знаю, как ему это удалось.

Я прочистила горло, пытаясь сохранять спокойствие.

— И вы ожидаете, что я вам поверю? Вы что, подкупили медбрата?

— Нет, абсолютно нет.

Я пугала её, я чувствовала это по её нервному тику.

— Всё в порядке, Кларисса, — успокоила я её. — Почему вы отдались мистеру Куперу? — спросила я, пытаясь перевести разговор в другое русло.

— Я очень недоверчива к мужчинам, и вы это знаете, но этот парень такой обаятельный, загадочный, его душу окутывает тьма, и я не смогла ему противостоять.

Я смотрела на её уставшее лицо, на котором расцветающая сонливость боролась с дневным светом.

В конце концов, она провела ночь без сна…

— Хотели бы вы рассказать мне что-то ещё? — спросила я, пытаясь скрыть раздражение.

Я не должна была испытывать подобных эмоций, но не могла их контролировать. Я была просто марионеткой во власти собственного тела.

— Ничего особенного, с прошлой ночи я словно заново родилась. Аджай был потрясающим, настоящий мастер. Казалось, в его тело вселился зверь. Я пыталась установить связь, контакт, хотя бы через взгляд, но… В тот момент, когда наши взгляды встретились, он с яростью перевернул меня на живот, схватил за волосы и, входя в меня сзади, злобно прошипел: «Ты — не она». Я не знаю, что он имел в виду, но я не придала этому большого значения. Я была слишком занята, переживая лучший оргазм в своей жизни.

Всё более шокированная и озадаченная, я сделала несколько пометок в своём блокноте и отпустила Клариссу, назначив встречу на следующей неделе.

Я уставилась на написанное, задержавшись на этой фразе. «Ты — не она».

Это могло быть явным намёком на его прошлое, возможно, он пострадал от женщины. Возможно, у него были проблемы в отношениях с противоположным полом или, возможно, проблемы с человеческими отношениями в целом.

В голове пронеслось множество вариантов, но, в любом случае, он не был моим пациентом, и меня это не должно было касаться.

Доктор Салливан ждал нас в столовой, где уродливый зелёный абажур, висевший над столом, отбрасывал резкий конус света на четыре прибора, расставленные друг напротив друга.

Едва мы уселись, я заметила, что, пока наши торсы попадали в круг света, наши лица оставались в полумраке, отчего было крайне жутко видеть алые губы Хлои Салливан и её карие глаза, которые казались подёрнутыми влагой, словно рисунок, выполненный углём.

Стулья и остальная обстановка вокруг были выдержаны в дешёвом, фальшивом стиле — буржуазная готика безвкусицы.

В плохо освещённой комнате официант лет тридцати принял наши заказы и в ожидании принёс бутылку кьянти девяностых годов.

Как обычно, Брэйден налил себе немного в бокал и начал свой нелепый ритуал дегустации. Хлоя Салливан смотрела на меня снисходительным взглядом, тем самым взглядом, каким мать смотрит на свою дочь.

Им обоим было почти по шестьдесят.

Он — тот же старый богач, любитель красивых женщин, она — старая и с таким количеством пластических операций на лице, что её можно было принять за сорокалетнюю. Я всегда видела в их браке лишь фасад, затем, когда занавес закрывался и они были вынуждены возвращаться в свой огромный дом, они сбрасывали маски и снова начинали игнорировать друг друга.

— Итак, не будете ли вы так любезны сказать мне, по какому поводу этот ужин? — я напряжённо улыбнулась, обращаясь ни к кому конкретно.

Брэйден наконец перестал изображать из себя повидавшего виды сомелье.

Он поставил пустой бокал на стол и ответил на мой вопрос.

— Доктор Салливан решил сложить с себя обязанности. Он больше не хочет вести пациента 242. Парня, о котором я тебе в последние дни говорил, Аджая Купера. Он доставил нам немало хлопот, мы не знаем, как к нему подступиться.

Аджай Купер. И, подобно тому, как Брэйден до этого делал с кьянти, я смаковала губами имя этого парня.

В клинике содержалось около двухсот пятидесяти пациентов, запомнить всех было бы практически невозможно, но это имя, я была уверена, не забуду так легко.

— После тщательного совещания мы пришли к выводу, что вы, доктор Гейл, — идеальный кандидат для работы с этим юношей.

Польщённая его словами, я улыбнулась в знак благодарности тому, кто с тридцатилетним опытом доверял мне такой деликатный случай.

— С вашими мягкими манерами, врождённым терпением и боевым духом я уверен, вы справитесь превосходно.

Я покраснела, благодаря его за оказанное мне доверие.

Брэйден был не так счастлив, и моё воодушевление тут же угасло.

— Что-то не так? — спросила я.

— Всегда нужно смотреть на другую сторону медали, любимая. Доктор Салливан ещё не закончил.

Старик прочистил горло, прежде чем продолжить.

— Доктор Хендерсон прав, Аджай Купер очень буйный, вспыльчивый и агрессивный. Он не боится ни нашей охраны, ни медбратьев. Он замкнут, груб, временами резок, но нет ничего, с чем вы не смогли бы справиться.

Я кивнула, стараясь не выдать мириады эмоций, сотрясавших мой желудок.

Пока официанты подавали первое блюдо, я воспользовалась случаем, чтобы задать вопрос доктору Салливану.

— Он с вами когда-нибудь разговаривал?

— Нет, никогда. Только под воздействием лекарств он что-то бормотал, но за три месяца я узнал его ровно настолько, чтобы понять — он никогда ни с кем не заговорит.

Я напряжённо улыбнулась, и до конца вечера мы больше не касались этой темы. Мы обменивались фальшивыми улыбками и вымученным смехом, которых требовали обстоятельства.

Теперь я не могла думать ни о чём, кроме этого предложения и слов Салливана.

Ночью я размышляла о том, что будет лучше сделать. Стоило ли мне расспросить Брэйдена, чтобы узнать что-то более полезное…

Я спрашивала себя, готова ли я. Могу ли я доверять своему решению, своей способности здраво судить.

В конце концов, я обнаружила, что меня неодолимо тянет принять это предложение, и на следующее утро, хотя я чувствовала себя птицей, загипнотизированной взглядом змеи, я направилась в клинику.

Я избавилась от пальто и сумки и направилась в главный зал, отведённый под комнату отдыха.

Я скрупулёзно наблюдала за всеми пациентами, каждый из которых страдал от какого-либо синдрома, но особенно я задержалась на нём — на Аджае Купере.

Личность нестабильная — значилось в деле.

Он сидел в одиночестве.

Высокий. Светловолосый. Широкие плечи. Кожа — белая, почти молочная. А глаза — синеватые, преломляющие свет, до нестерпимого — почти прозрачные.

Глубина, подстраивающаяся под мир вокруг.

Эти глаза, что днями терзали мой сон, хотя не имели на это никакого права.

Я глубоко вдохнула: я нервничала.

Впервые за годы практики — по-настоящему.

Но отступить значило бы уступить Брэйдену.

Я поправила платье и подошла.

Осторожно, вежливо спросила, можно ли присесть рядом.

Он не ответил, но я не сдавалась:

— Можно я присяду рядом с вами? — повторила, словно заевшая пластинка.

Ответа не последовало. Он продолжал рисовать, будто меня не существовало.

— Простите, вы не могли бы ответить? — продолжила я спокойно, ровно.

Он медленно поднял голову и посмотрел — тёмно, зло.

Этот ледяной взгляд пронзил меня насквозь.

Меня охватил озноб, и я машинально оглянулась — не заметил ли кто моей дрожи.

Он и на этот раз промолчал.

Вернувшись к рисунку, словно отрезал меня от мира.

Я почти сдалась, но это была моя работа. Нравилось ему или нет — я должна была попытаться помочь.

Я решила сменить тактику — сделать её мягче, спокойнее.

Чуть наклонилась и осторожно положила ладонь ему на плечо.

От прикосновения дыхание перехватило.

Я мгновенно поняла, что это была ужасная ошибка: в глазах вспыхнула муть, челюсть закаменела, под моей рукой мышцы натянулись.

Словно обжёгшись, я отдёрнула руку. На сегодня — хватит.

Я развернулась и, поджав хвост, поспешила в кабинет.

На столе, как я и просила, лежала его карта.

Я раскрыла её и проглотила взглядом страницу за страницей.

Глаза бегали вверх и вниз, выискивая любую ниточку.

Любую — но нет.

Ничего нового.

Ничего, чего я бы не знала — услышанного или прочитанного раньше.

Я закрыла документ, подавленная и растерянная, размышляя, что делать дальше.

Аджай был особенным — в этом нельзя было сомневаться. Но я хотела помочь ему. Ему было всего двадцать один. В двадцать один нельзя быть запертым в психиатрической клинике.

— Мисс Гейл, можно? —

Холодный голос медбрата вывел меня из плена тревожных мыслей.

— Конечно, — ответила я.

— Пациент 242 хотел бы вас видеть, — продолжил он.

— Пожалуйста, впустите его, — сказала я, стараясь, чтобы голос звучал твёрдо, но он всё равно предательски дрогнул. Внутренне я выругалась.

Дверь открылась — и на пороге появился тот, кого я меньше всего ожидала увидеть, особенно после того взгляда, которым он испепелил меня утром.

— Вы решили поговорить со мной, мистер Купер? — произнесла я, ошеломлённая, но стараясь сохранить профессиональный тон, когда он сел напротив.

Ответа не последовало.

— Вижу, вы в восторге от самой идеи общения, — попыталась я пошутить, хотя голос всё ещё звучал неуверенно.

Опять — тишина.

— Тогда позвольте узнать, зачем вы пришли? — добавила я, уже чувствуя, как он выводит меня из равновесия, чего я, как врач, не имела права допускать.

Он не произнёс ни слова, лишь протянул мне лист бумаги.

Я растерялась, переводя взгляд с его ледяных глаз на лист, зажатый в его длинных пальцах.

Пару секунд я колебалась, но всё же взяла его — и замерла.

Это был портрет. Мой портрет.

Высокая, стройная, с длинными светлыми волосами и тонкими губами, которые я всегда ненавидела.

Я смотрела на себя глазами другого — и это было пугающе.

Рисунок был слишком точным, слишком живым — почти фотография. Даже глаза — мои, большие, выцветающие от голубого к серому — были переданы с пугающей достоверностью.

Он, должно быть, рисовал меня прямо сегодня, когда я стояла перед ним: на портрете был мой чёрный дорогой костюм.

Я перевернула лист — и дыхание оборвалось.

На обороте была я.

Лежала на массивном деревянном столе.

Обнажённая, связанная ремнями за руки и за бёдра.

Тело выгнутое, как в спазме наслаждения, грудь обнажена, соски напряжённые.

Он нарисовал меня… с такой чувственностью, с таким безумным, почти священным эротизмом, что у меня вспыхнули щёки.

— Что… что это значит? — выдохнула я, чувствуя, как пересохло горло.

Он не ответил.

Я стояла неподвижно, глупо надеясь, что он заговорит, что хоть что-то скажет. Но нет.

Он только бросил на меня тот же ледяной, обжигающий взгляд, поднялся и, не произнеся ни слова, кивнул медбрату у двери, чтобы тот проводил его обратно в палату.

Я осталась стоять, потрясённая.

Никто и никогда не осмеливался меня рисовать.

Тем более — вот так.

В рисунке было что-то первобытное, как будто мой собственный образ взывал к чужому желанию, требовал быть замеченным, понятым, покорённым.

В голове роились вопросы, но ни один не находил ответа.

Карта пациента № 242 — Аджай Купер

Возраст: 21 год. Холост. Студент. Атеист. Личность нестабильная.

Куратор: доктор Эсмеральда Гейл.

Клинический дневник — Встреча от 30 января 2015 года

Сегодня я официально приняла пациента 242 под своё наблюдение.

Впервые встретилась с ним лично утром, по прибытии в клинику.

Несмотря на многочисленные попытки заговорить, он не произнёс ни слова.

Возможно, это проявление недоверия.

Попробую установить с ним эмоциональный контакт.

Мне необходимо дать ему понять: он здесь не в заключении, а на лечении.

Начну реабилитацию с иного подхода, отличного от привычных рамок «врач — пациент».

Я уставилась на экран. Пальцы зависли над клавишами, последние фразы всё ещё дрожали на мониторе.

Потом, не зная зачем, снова начала набирать слова — не осмысленные, а просто чтобы не слышать тишину.

Аджай Купер.

Я повторяла его имя снова и снова — будто само произнесение могло стать ответом на все вопросы, которых у меня становилось всё больше.