Глава 30

Манхэттен, США

8 мая 2015 года

Брэйден ворвался в мой кабинет как ураган и швырнул на стол историю болезни.

— Этого ублюдка-кузена нужно снова поместить в клинику. Мой дядя не хочет видеть его рядом, особенно после последних приступов.

Когда я поняла, о ком речь, мгновенно окаменела.

С той ночи восемь дней назад, когда он пробрался на мою виллу, я о нём ничего не слышала и тем более не могла расспрашивать Брэйдена. Это вызвало бы подозрения и породило вопросы, на которые я не смогла бы и не захотела бы отвечать.

— Что это за приступы? — с любопытством спросила я.

Он раздражённо фыркнул, проведя рукой по волосам. — Он не удостаивает никого разговором, кажется, снова впал в мутизм. Боже, как я его ненавижу, он напоминает мне мою мать.

Я молча смотрела на него. Я знала, что он не любит говорить о матери и сестре, и когда делал это, из его уст звучало лишь презрение.

— На днях я был на их вилле. Дядя Кристофер спросил его, откуда у него царапины на руках, а он отказался отвечать. Так и сидел, молча, уставившись на нас, будто мы придурки, смотрел с презрением, а мы отвечали ему тем же. Потом, не успев даже осознать, что происходит, его отец внезапно ударил его кулаком в лицо. Аджай не отреагировал. Просто поправился, выплюнул на пол кровь, что была у него во рту, и с тем же презрительным видом, что был у него мгновением раньше, ушёл.

Моё сердце забилось бешено, мозг захлестнула лавина мыслей. Я попыталась собраться, найти решение, не выглядя слишком вовлечённой, но я была по уши вовлечена и готова была поклясться, что те царапины были причиной того прыжка с моего балкона.

— Брэйден, я не думаю, что перепоручать его дело мне — лучшая идея. Я могу быть эмоционально вовлечена, ведь он член твоей семьи. — Я ждала его ответа, который не заставил себя ждать.

— Эсмеральда, этот ублюдок говорит только с тобой и просит помощи только у тебя. А теперь прочитай эту чёртову историю болезни, и когда будешь готова, найдёшь его в палате, которую ему выделили в первый раз. — Не добавив больше ни слова, он вышел из кабинета, яростно хлопнув дверью.

Я была в смятении, смотрела на документ, не зная, открывать его или нет.

Спустя почти пять минут, побеждённая любопытством, я пролистала страницы, пока не нашла ту, что меня интересовала.

Пациент 242 (Аджай Купер) 21 год, холост, студент, атеист.

Госпитализирован 19 октября 2014 г.

Выписан 19 марта 2015 г.

Повторно госпитализирован 8 мая 2015 г.

Диагноз: истерический мутизм с транзиторным психическим помрачением.

Медицинское заключение директора клиники Брэйдена Хендерсона:

Не могу предоставить много данных, так как пациент был повторно принят в клинику только в первые утренние часы 8 мая 2015 года. Он не реагирует ни на какие раздражители. Мышцы расслаблены, лицо невыразительно. Поскольку он считается опасным для себя и для окружающих, по решению его родителей он был госпитализирован вновь.

Наблюдение за ним будет вести психиатр Эсмеральда Гейл в качестве врача, уже занимавшегося этим случаем; она знает, как держать подобный характер под контролем.

Пациент не считается безумным, но и не здоровым. Я не считаю нужным делать поспешные выводы, поэтому оставляю на усмотрение ответственных лиц обновление данной истории болезни касательно течения заболевания.

Я закрыла документ и убрала его в ящик.

Всё казалось мне ужасно странным. И то, что Аджая снова поместили в клинику, и то, что его госпитализировали в первый раз.

Конечно, он не был обычным парнем, но и не настолько, чтобы находиться в психиатрической клинике. С одной стороны, он оказался несправедливо заперт из-за отца, слишком озабоченного внешними условностями, чтобы хоть сколько-нибудь беспокоиться о благополучии собственного сына. С другой стороны, был Брэйден, питавший к своему кузену немалую ненависть — ненависть, которая заставляла меня содрогаться.

«Истерический мутизм с транзиторным психическим помрачением», — размышляла я над словами Брайдена, а затем решила пойти к нему.

Пока я шла по коридору, меня охватило лёгкое напряжение, ладони вспотели, а сердце билось сильнее, чем следовало.

Подойдя к его палате, я замерла с магнитной картой в воздухе, раздумывая, входить или нет.

— Я чувствую ваш запах за километр, — я вздрогнула от испуга, когда окошко в стальной двери резко открылось, и голос Аджая неожиданно поразил меня.

В нерешительности провести картой через считыватель, я подняла взгляд на своего пациента. В маленьком прямоугольнике я увидела ледяные глаза, изучающие меня, будто я вещь, выставленная на аукцион.

Я не знала, что сказать; у меня пересохло во рту, ладони были влажными, а тело одеревенело. В таком состоянии я не хотела и не могла войти в эту комнату.

— Вы боитесь, доктор Гейл? — весело спросил он, протягивая руку, чтобы попытаться дотронуться до меня. Я отступила на шаг — ровно настолько, чтобы не позволить ему приблизиться.

— Я боюсь не вас, Аджай. Я боюсь себя.

Мы разглядывали друг друга, изучая, когда вдали я услышала голос Брэйдена, беззаботно беседующий с женщиной. Я перевела внимание на них, испытывая любопытство узнать, кто это, и, когда поняла, кровь застыла в моих жилах.

Моя мать, та старая ведьма, которая вспоминала о существовании дочери, только когда ей были нужны деньги или человек, на которого можно излить своё раздражение. Меня охватила новая волна паники; я быстро провела магнитной картой по считывателю, дверь открылась, и я поспешно юркнула внутрь, тихо прикрыв её за спиной.

Аджай смотрел на меня с весёлым видом, но на этот раз в его взгляде я прочитала не только это: вожделение.

Я оказалась в западне между дверью и его статным телом.

Он приблизился, уперев ладони в холодную сталь за моей спиной.

— Я знаю, что вы хотите меня, — томно произнёс он. — Вы хотите меня, не отрицайте. — Он прижал своё тело к моему, сжал моё лицо в тисках своих рук, заставляя смотреть на него.

У меня не было времени ответить, потому что его рот нашёл мой.

Жадный и чувственный, как его язык, он сжимал мои волосы, притягивая всё ближе к своему телу.

Его грубые манеры, его коварный взгляд.

А теперь эти проклятые губы и эти проклятые глаза сводили меня с ума; ради них я была готова умереть.

Попроси он меня — и я пошла бы за ним куда угодно, даже в тот ад, что был у него в голове.

Как бы ни было это неправильно, я не могла вырваться.

Когда я была с ним, я чувствовала, что меня понимают даже без слов, и это так выбивало меня из колеи, что я больше не могла обходиться без этого.

Медленно он запустил руку под мою юбку, касаясь моего бедра. На его губах проступила маленькая дьявольская улыбка.

Я попыталась смягчить эти ощущения, переведя мысли на что-то другое, но моё гормональное состояние последние несколько дней изменилось и не позволяло думать ни о чём, кроме того, что я чувствовала в тот момент.

Голоса в коридоре становились всё ближе — так же близко, как пальцы Аджая к моей киске.

Долгий, томный вздох заставил меня пошатнуться, но благодаря изрядной доле хладнокровия мне удалось восстановить самообладание.

Я мысленно благодарила эти сантиметры стены, что отделяли нас от них.

Аджай облизывал мою шею, пока я пыталась слушать разговор за дверью.

— Брэйден, мой дорогой, её тут даже нет, — проскрипела моя мать. Я подавила стон, почувствовав, как два пальца прокладывают путь к моей влажности.

— Невероятно тесно, Док, — прошептал он у моего уха, и на мгновение я забыла, как дышать.

Он водил пальцами взад-вперёд. Я чувствовала каждое движение, абсолютно отчётливо.

— Мисти, я не знаю, куда она могла подеваться. В последнее время она ведёт себя странно, я её сам не узнаю, — ответил Брэйден.

— Странной она была всегда! — воскликнула она с ядовитым смешком.

— После того ада, через который мы прошли за последние недели, я ожидал от вас другого отношения. Неужели вы не можете простить мне маленькую ложь, которая, к тому же, никак не усложняет вашу жизнь? С тех пор как она взяла на себя лечение пациента этой клиники, любая проблема, его не касающаяся, отходит на второй план.

Пока я слушала этот разговор, тошнотворная слабость подкатила к горлу, у меня закружилась голова, и все силы оставили меня. Адреналин, что до сих пор поддерживал меня, иссяк. В одно мгновение я почувствовала себя опустошённой и разбитой.

Эти слова стали как пощёчина — пощёчина, которая вернула меня в реальность. Я оттолкнула Аджая изо всех сил, в то время как он смотрел на меня в недоумении.

Почти белые светлые волосы всклокочены, губы распухли от недавних поцелуев, ледяные глаза теперь помутнели от желания…

Я была почти готова сдаться, до того прекрасна была фигура передо мной. Я провела рукой по волосам, сдерживая слёзы, что так и рвались наружу.

— Доктор… — позвал он с той отчаянной интонацией, тем тоном, что разрушал любую оборону, которую я пыталась выстроить. — Мне жаль, Аджай, мне так жаль.

Я разрыдалась горькими, мучительными рыданиями.

Всё это было абсурдно; чем дальше я шла, тем больше понимала, что это превратится во что-то неконтролируемое.

«Всё это было так глубоко неправильно, а я ничего не сделала, чтобы остановить это», — проговорила я сквозь рыдания. Он снова приблизился, коснувшись моей руки, и я вздрогнула от неожиданного жеста.

В темноте этой маленькой комнаты, где время от времени мои рыдания прерывали тишину, Аджай крепко сжал меня в своих объятиях. Ощущение тепла его тела почти развеяло все дурные мысли, терзавшие мой разум.

Мы оставались так несколько минут, пока боль Аджая не положила конец этому моменту.

Он отстранился от моего тела, подавляя крик страдания. На его лице я прочла боль, которую он испытывал, но на этот раз это было нечто, чего я никогда раньше не видела.

На его белой футболке я увидела расползающееся кровавое пятно и бросилась к нему. Я подняла ткань и увидела, что та же рана, что была у него раньше, вновь открылась.

Было человечески невозможно, чтобы она до сих пор не затянулась — прошло время, её должным образом продезинфицировали и обработали, я лично убедилась, что она зажила.

Вид этой зияющей раны на его груди заставил меня содрогнуться.

Я прижала к ней руку, тщетно пытаясь остановить хлещущую кровь.

Его лицо искажалось всё большей мукой, а паника овладела моими чувствами, пока эта алая жидкость пачкала нас обоих. Я кричала о помощи изо всех сил, пока не лопнули жилы на шее, кричала снова, пока не увидела, как дверь открывается и Брэйден бросается на помощь.

Его взгляд был пустым, растерянным перед сценой, что предстала перед ним.

— Брэйден! — отчаянно упрекнула я его. — Пожалуйста, сделай что-нибудь! — Пока кровь капала на пол, я перевела взгляд на Аджая, почти без сознания.

Мои руки дрожали, но я продолжала держать их на ране, проклиная эту жизнь, которая день за днём, час за часом не уставала наказывать меня.

— Аджай, умоляю, не закрывайте глаза. Умоляю! — Слёзы текли по моему лицу, комната наполнилась напряжением, пока врач склонялся над телом, лежавшим без чувств.

Брэйден с силой поднял меня с пола; я испачкала кровью всю его рубашку, но мне было всё равно.

Мои глаза и всё моё внимание были прикованы только к Аджаю.

— Пойдём, я увожу тебя отсюда, — сказал он. Я попыталась сопротивляться, но у меня не было сил.

— Брэйден, я хочу остаться здесь, — взмолилась я сквозь слёзы, но он не отступил от своего.

Проходя мимо моей матери, явно напуганной, меня потащили в мой кабинет. Кровь с моих рук испачкала всю мебель, затем, сжав кулаки, я снова обрушилась на Брэйдена, нанося ему удары по груди. Сквозь рыдания я раз за разом повторяла, что ненавижу его, а он ничего не делал, чтобы остановить меня.

Он принял каждый удар, пока не схватил меня за запястья и не крикнул: — Эсмеральда! Хватит! — Это мгновенно остановило меня; я почувствовала, как голова стала тяжёлой, а дыхание перехватило. — Я не понимаю, почему ты так себя ведёшь. Это абсурд, ты слишком близко к сердцу приняла его случай! — Я была шокирована, услышав эти слова.

— Боже правый, Брэйден, не могу поверить, что ты это действительно сказал. Убивает слышать, что твой кузен истекает кровью в палате, а ты говоришь мне остановиться. Это твоя плоть и кровь, чёрт возьми! — Он смотрел на меня с вопросительным видом, словно всё ещё не понимая, насколько серьёзны его слова.

— Ты не понимаешь, для тебя он просто очередной безумный бедняк, которого нужно попытаться вылечить. Тебя мало волнует его здоровье, ты отвратителен, — закричала я, охваченная новым приступом ярости.

Он приблизился, пытаясь утешить меня. — Не прикасайся ко мне, — резко сказала я.

— Прошу прощения, — прошептал он, делая ещё шаг ко мне.

— Не прикасайся ко мне, — повторила я. — Выйди из кабинета, я хочу остаться одна.

Он не стал спорить, не подошёл ближе, он лишь сконфуженно посмотрел на меня и ушёл.

Когда я увидела, как дверь закрылась за ним, я схватила вазу со столика у книжного шкафа и швырнула её в дверь изо всех оставшихся сил.

Я услышала звук разбивающихся осколков, упавших на пол. Я подавила крик и плакала, пока во мне не осталось ни капли сил.