Глава 31

Манхэттен, Соединённые Штаты

10 мая 2015 года

Мы сидели в изоляторе, разделенные массивной плитой пуленепробиваемого стекла. На уровне рта в нем были встроены два микрофона, позволявшие нам общаться с пациентом.

В ту же ночь, после перевязки, с ним случился приступ ярости.

Неукротимая ярость овладела его телом, и, хотя выбор дался мне нелегко, я распорядилась запереть его в изоляторе, приняв все необходимые меры предосторожности, чтобы он не смог высвободиться из смирительной рубашки.

— Мистер Купер, вы меня слышите? — мягко спросила я, но с той стороны не последовало никакого ответа.

Он не издал ни звука, лишь смотрел на меня с высокомерием и медленно покачал головой — сначала влево, потом вправо.

Его мозг был настолько отравлен, что освободился от любых тормозов; он даже не отдавал себе отчета в тяжести ситуации, в которую вляпался. С его точки зрения, земля, луна и солнце вращались исключительно вокруг него.

— Подойдите, будьте поближе.

Он прошептал это из-за своей маски притворного счастья.

Я так и сделала. Как послушная и покорная, я выполнила его просьбу, и когда наши взгляды столкнулись, он плюнул в стекло.

Я застыла с открытым ртом, в шоке.

Неужели он действительно это сделал? Зачем ему вести себя подобным образом? Казалось, внутри него борются тысяча душ, каждая из которых пытается завладеть его телом и разумом.

Каждый раз он вел себя иначе, чем прежде, и в тот момент передо мной был не мой Аджай.

Я смотрела, как слюна стекает по стеклу, а он откинулся назад, упершись в спинку стула. С этим придурком никакие фильтры не существовали.

Сидя на том стуле, связанный усиленной смирительной рубашкой с замками, с лодыжками, зажатыми в железные тиски цепей, он все равно обладал властью заставить любого чувствовать себя не в своей тарелке.

Он ввергал тебя в объятия смерти, заставляя поверить, что сумасшедшей в этой ситуации из вас двоих была именно ты.

— Зачем вы плюнули в стекло? Я знала, что вы животное, но не до такой же степени.

Он повернулся к стене и не ответил.

Я смотрела на него, а он уставился в белую стену.

У меня зачесались руки, так велико было желание дать ему пощечину.

— Мистер Купер?! — позвала я.

Ничего.

— Мистер Купер?! — снова потребовала я, на этот раз более настойчиво, четко выговаривая слова.

Ничего, даже легкого непроизвольного движения.

— Черт возьми, да повернитесь же вы! — Я ударила ладонями по стеклу, надеясь, что это заставит его обернуться, но вновь не добилась ничего.

Я встала со стула, вне себя от ярости.

Я подошла к двери, разделяющей комнаты, и набрала код безопасности. Когда она открылась, я ворвалась внутрь как ураган. Каблуки отстукивали по блестящему полу — это был единственный звук, что раздавался вокруг.

Я ни на секунду не отводила от него внимания.

Два дня назад он сидел здесь с окровавленной грудью, вызывая у меня сочувствие, а два дня спустя был прикован к железному стулу.

Он был манипулятивным подлецом, который каждый раз умудрялся подчинять меня себе. А я, как бестолковая дура, никогда не сопротивлялась.

— Мистер Купер, зачем вам вести себя подобным образом?

— А вы почему продолжаете говорить мне «вы»?

Его вопрос ошеломил меня.

Да, почему я продолжала говорить ему «вы»?

Возможно, чтобы не признаваться себе, как низко я пала.

Насколько между нами было больше, чем следовало…

Мне уже было за тридцать, на носу — замужество и разрушенная карьера; говорить ему «вы» было единственным способом убедить себя, что, возможно, мне еще все можно исправить.

— Вам не позволено задавать мне вопросы, — резко ответила я.

— Тогда и я не обязан вам отвечать!

Я вздохнула, пытаясь успокоиться.

Я взяла стул и присела неподалеку от него.

Наши колени соприкоснулись, и легкая дрожь пробежала по моему телу.

Я увидела, как Аджай попытался отодвинуться, стараясь избежать мимолетного прикосновения, но это было совершенно бесполезно: любое движение тщетно.

— Что, не можете освободиться от смирительной рубашки, мистер Купер?! — Я зло улыбнулась, потому что знала, как это его бесит.

— Заткнитесь! — прошипел он сквозь зубы.

— Иначе что вы сделаете? Побежите за мной? — Я попыталась сдержать усмешку. — Снова пристегнете меня к столу для электрошока?

Он поднял голову, смотря на меня с отвращением.

— Вы настоящая дура!

Я тут же перестала смеяться, бросив на него такой же взгляд, каким он смотрел на меня.

— Повторите, что вы только что сказали.

— Вы. Настоящая. Дура! — Он произнес каждое слово отдельно и начал смеяться как полоумный.

Я схватила его за лицо одной рукой, заставляя смотреть мне прямо в глаза.

Он попытался вырваться, но я усилила хватку, пока мои длинные ногти не впились ему в кожу.

— Аджай, хватит со мной играть! Такое поведение никому из нас не на пользу.

Его горячее дыхание на моих губах не помогало.

Почему он так на меня действовал?

Почему, когда дело касалось его, я не могла мыслить трезво? Я всегда была готова защищать его ото всех и от всего, даже когда он был не заслуживающим защиты, даже когда вел себя как садист, больной психопат.

И каждый раз я пыталась убедить себя, что это не забота, что было что-то больное и бессмысленное в моем извращенном желании всегда оправдывать и защищать его.

Однако реальность была иной.

Мне следовало защищать не его… мне следовало защищать себя от него.

Святой Августин во второй книге «Исповеди» писал: «Нравилось мне грешить, нравилось и срам творить — не ради того, к чему я уже стремился, а ради самого срама». Так вот, я узнавала в этих словах себя…

Я разжала пальцы, поправила халат и удобнее устроилась на стуле, затем снова перевела внимание на его ледяные глаза.

Они были такого светлого голубого цвета, что можно было подумать, будто они из стекла, готовые разбиться в любой момент, чтобы пронзить твой разум и сердце.

Я не могла остановиться, я пыталась понять его, и в попытках постичь его пути причиняла себе боль. Это было похоже на падение в пропасть, где свет мерк все сильнее, а тьма, казалось, обволакивала меня, пока я не начинала задыхаться.

— А вы, док, влюбляетесь в невозможное, — слова, вырвавшиеся из его наглых уст, разбили меня.

— Взгляните на меня, что может дать вам существо вроде меня?! Вы готовы жить, а я… я готов умереть.

Я облизала губы; в комнате стало так жарко, что дышать казалось невозможным.

Этот больной взгляд пронзил меня, у меня заколотилось сердце.

— Я не влюблена в вас! — воскликнула я срывающимся голосом.

— Вы просто отрицаете это перед самой собой. Я — зараженная кровь, пропитанная ядом, что вобрал в себя годы коварства. Меня никогда не очистить, и я никогда не смогу дать вам ничего. Ничего из того, чего вы желаете.

Слезы защекотали глаза.

Я не могла плакать, не при нем.

— Доктор, не плачьте, мне жаль видеть вас такой, — его голос был нежным и мягким, мой Аджай вернулся. — Я не хотел, чтобы у вас навернулись слезы. — Он фыркнул с досадой. — Я даже не могу утешить вас в таком положении, — сказал он, кивая на смирительную рубашку и закованные лодыжки.

Он был так прекрасен, когда сбрасывал с себя всю эту напускную маску…

Я знала, что горько об этом пожалею, но не могла сопротивляться импульсу видеть его мягким и любящим по отношению ко мне.

Я встала, достала ключи из кармана халата, наклонилась, открыла сначала цепи на его лодыжках, а когда он поднялся, открыла замки на смирительной рубашке и, распутав ее, помогла ему стянуть с себя.

Он не дал мне и времени понять, что происходит; я оказалась прижатой к стеклянной стене, его руки впились в мой торс.

Меня охватил страх, я бросила взгляд на камеры, надеясь, что кто-то увидит происходящее и придет на помощь.

Аджая совершенно не заботило мое состояние; все это было лишь уловкой, чтобы его освободили.

— Чего вы ожидали? Что я стану нашептывать вам на ухо все те слова, что вы любите слышать?

Он снял с меня очки и швырнул их на пол, схватил мое лицо, как до этого я схватила его, и поцеловал.

Его язык медленно двигался в моем рту, он сосал, ласкал… Я опустила веки, пытаясь не поддаться чувствам как подросток.

— Глаза открыты, я хочу их видеть! — воскликнул он, все еще не отрывая губ. Он укусил меня. С напором. Со страстью.

Наши губы, наши языки, интенсивность и скорость — все было в идеальном синхроне.

Я чувствовала, как его рука сжимает мою блузку так сильно, что я боялась, будто она порвется.

Он укусил меня снова и отстранился, вернувшись на свое место.

Я застыла неподвижно, прислонившись к стене, боясь, что вот-вот рухну.

Он протянул руки в воздухе и посмотрел на меня.

— Ну же! Чего вы ждете, идите и свяжите меня снова.

Я несколько раз моргнула, пытаясь понять, что он затевает. С дрожащими руками я наклонилась, подняла очки с пола и сунула их в карман.

Затем я взяла смирительную рубашку и подошла к нему.

— Зачем вы это сделали? — спросила я, опустив взгляд.

— Чтобы доказать вам, что всегда побеждаю я, — ответил он с коварной ухмылкой.

— Я хотел отравить вашу кровь, — спокойно продолжил он, продевая руку в рукав рубашки.

— Что вы имеете в виду под «отравить»?

— Я отравил вас, док. Я сделал вас зависимой от себя!

— Хватит нести этот бред! — воскликнула я в отчаянии, затягивая ремни у него за спиной.

Все это истощало меня.

Оно истощало мое лицо, мои глаза, мой рот…

Это была почти осязаемая тоска.

Я чувствовала ее в груди, она давила на меня, душила.

Мне было плохо, это был гнетущий груз, что раздавливал меня.

И все же я не отступала.

Почему я не отступала?

— Это так забавно, доктор Гейл. Я думаю, что нам с вами… суждено сталкиваться вечно.