Глава 7

Лондон, Великобритания

25 октября 2018 года

Сеанс за сеансом он сумел меня подчинить, очаровать, заставить поверить, будто открывает мне самые сокровенные тайны своей израненной души. Будто наконец обнажает передо мной своё истинное «я», пока я — глупая — безвозвратно влюблялась в его мнимую хрупкость и слишком человеческую потребность в любви, которую не увидели ни общество, ни собственная семья.

Так, уверенная, что между нами с Аджаем возникла особая, исключительная связь, я стала его сообщницей… Он превратил меня в безумную. В рабыню собственных чувств, до такой степени ослеплённую ими, что потеряла всякое чувство меры, загнанную в порочный круг, который привёл меня к самоуничтожению.

Я отогнала эти мысли, пытаясь навести порядок в голове.

Сидя на диване, я наблюдала, как Каин играет с кубиками, и не могла не вспомнить, что произошло днём.

Четырьмя часами ранее…

— Мисс Гейл, простите, что вызвала вас, но мне нужно поговорить о вашем сыне. — Все мои чувства мгновенно напряглись. Я только молилась, чтобы она не начала с этой истории про «он говорит».

Я выдавила слабую улыбку, пока учительница пригласила меня присесть в яркую комнату, разрисованную детскими красками.

Я устроилась на крошечном стульчике, и она села напротив.

Она колебалась несколько секунд, очевидно, чувствуя неловкость. Ей было около пятидесяти, хотя выглядела моложе. Лицо обрамляло аккуратное чёрное каре, подчёркивавшие выразительные зелёные глаза.

— Итак, миссис Тёрнер, о чём вы хотели поговорить? — спросила я, стараясь разрядить тягостную атмосферу.

— Сегодня я попросила детей нарисовать портрет своих мам, — начала она мягко. — Они были в восторге, как всегда, когда речь идёт о родителях. Так что все с энтузиазмом взялись за карандаши и краски.

Я кивнула, показывая, что внимательно слушаю.

— Минут через пятнадцать я прошлась между партами, чтобы посмотреть, что у них получилось. И заметила рисунок Каина… Как бы сказать… жуткий. — Она замялась. — Сейчас, я покажу вам.

Женщина поднялась, медленно подошла к столу, открыла верхний ящик и достала лист бумаги. Вернувшись, протянула его мне.

Я посмотрела на рисунок — и поняла, что она была права. Он был пугающим.

Меня пробрала дрожь — не от того, что я увидела, а оттого, что автором был мой ребёнок.

К горлу подкатил комок. В глазах защипали слёзы. Я не могла позволить себе плакать — не перед учительницей сына.

— Мисс Гейл, я понимаю, вы потрясены! — сказала она сочувственно. — Но, может, он просто увидел что-то по телевизору, что не должен был видеть. Дети часто так делают.

Я не ответила. Грусть и тревога были слишком сильны, чтобы изображать улыбку.

На рисунке была изображена я.

Трудно было различить человеческую фигуру среди хаоса линий, но жёлтые, неуклюже нарисованные волосы ясно показывали, кто это.

Позади — чёрная тень.

Вокруг — языки пламени, будто украшение, охватывающее меня.

Смесь красного, жёлтого, оранжевого сгустилась в алое марево.

Почему он нарисовал это?

Что происходило с моим сыном?

— Хотите воды? — мягко спросила женщина.

Я покачала головой.

— Мисс Гейл, — сказала она осторожно, — вы ведь специалист. Вот почему я прошу вас — покажите Каина врачу. Вы же сами видите, что с вашим сыном… что-то не так.

— Что вы имеете в виду — «не так»? — прошептала я, и её слова пробудили во мне давно погребённые чувства.

— Ваша работа связана с людьми… ну, знаете, нестабильными, с безумцами. С душами, у которых мысли пугающие, поступки непредсказуемые. — Она продолжала говорить, но я уже не слушала. Я просто смотрела на неё.

Очередная безмозглая марионетка.

Гниль, что царила вокруг, общее равнодушие, врождённое чувство превосходства — всё это давно стало нормой.

Мир сгнил. Срок его годности истёк — вместе со здравым смыслом людей.

Хочешь ты или нет, для этого гнусного общества ты всего лишь очередная голова, рождённая, чтобы угождать богатым и вызывать презрение бедных.

Если тебе не повезло родиться с какой-либо проблемой, тебя клеймят словом сумасшедший.

Если ты безобиден — тебе позволяют жить, но ты всё равно сумасшедший.

Если мешаешь — тебя запирают. Сумасшедший.

Если идёшь против их воли — убивают. Сумасшедший.

Ты человек, ты имеешь право на жизнь? Им плевать. Для них ты просто гнилая плоть, способная заразить остальных. Сумасшедший.

— Мисс Гейл, я вас, кажется, утомляю? — вывела меня из оцепенения учительница.

— О, нет, конечно, нет, — ответила я натянуто. На самом деле я хотела наказать её — за то, что только посмела подумать, будто мой сын ненормален.

Как же я хотела отомстить — за всех, кого не услышали из-за таких, как она.

На миг мне даже пришла в голову мысль убить её.

Я осмотрелась, ища глазами что-нибудь острое, чем можно было бы вскрыть ей сонную артерию.

Дыхание сбилось. Мне стало стыдно за эти чудовищные мысли.

В последнее время я словно перестала контролировать разум.

Мысли стали мрачными, одержимыми. Желание выплеснуть злость на другого человека пожирало изнутри.

Словно некая сила, чужая и всесильная, брала верх, заставляя говорить и делать то, что не было моим.

Я чувствовала себя жестокой женщиной, неспособной сдержать даже собственный инстинкт.

— Миссис Тёрнер, простите, но я должна идти. Учту ваши слова и поговорю с сыном. Спасибо, что сообщили.

— Конечно, и не переживайте, всё обязательно наладится, — сказала она с мягкой улыбкой, протянув руку.

Я взяла её ладонь. Кожа была нежная, почти шёлковая. Я смотрела на неё с каким-то болезненным восхищением.

— Вам плохо? — спросила она, насторожившись.

— Ваша кожа… — прошептала я.

— Что-то не так?

— Она напоминает мне одного человека. У него тоже было безмятежное лицо, пронзительный взгляд, тихий голос… и идеальная кожа. Идеальная.

Она улыбнулась неуверенно, и я ощутила её тревогу.

— Вы боитесь меня, — произнесла я спокойно. — Боитесь так же, как я боялась Аджая Купера. Знаете, в жизни он казался инопланетянином — спокойным, любезным, но с ореолом безумия, вечно витающим вокруг него. — Я уставилась в пустоту, как последняя помешанная, не в силах удержать слова. — Словно каждую секунду он мог сказать или сделать что-то непредсказуемое.

Женщина кашлянула.

— Простите, а кто этот мужчина, о котором вы говорите?

— Отец Каина, — ответила я ровно. — Он умер у меня на руках ровно в пять часов вечера, в солнечный тёплый день двадцать второго мая две тысячи пятнадцатого года.

Она мягко погладила мою руку.

— Мне очень жаль, мисс Гейл. Должно быть, вы сильно по нему скучаете.

Я скривила губы в кривой улыбке, но ничего не ответила.

Мне хотелось домой. Принять горячий душ и забыться. Настолько, насколько позволят память и разум.

Теперь…

— Каин, мама хочет тебя кое о чём спросить.

Он поднял голову, убирая с лица длинные волосы, и посмотрел на меня.

— О чём?

— Сегодня твоя учительница показала мне твой рисунок. Почему ты нарисовал маму в огне?

Он пожал плечами и вернулся к своим кубикам.

Я постаралась сохранить спокойствие, не срываться, но его безразличие делало это невозможным. Я пересела и опустилась рядом с ним на ковёр.

— Каин, твой рисунок очень красивый, мне он понравился. Поэтому я хочу, чтобы ты объяснил, что он значит.

— Правда, мамочка? — Внутри я торжествовала и поспешила ответить.

— Конечно, милый. Ну, расскажи, как тебе пришла в голову такая красивая идея?

Он выронил из рук кубики и забрался ко мне на колени. Я обняла его, ожидая, когда он расскажет.

— Потому что я сделал это, чтобы ты была осторожна.

— Осторожна? Почему, Каин? — мягко спросила я.

— Потому что огонь причинит тебе боль, мамочка. Но папа тебя спасёт.

Я чуть не заплакала. Почему он не мог смириться с тем, что отца больше нет? Как он мог быть так привязан к человеку, которого никогда не знал?

— Почему ты плачешь, мама?

— Ничего, милый. Играй дальше.

— Это из-за меня? Потому что я нарисовал злой рисунок? — Его подбородок задрожал, глаза наполнились слезами.

— Нет, нет, всё хорошо, малыш. — Я прижала его к себе, покачивая, пока он не уснул.

Затем осторожно поднялась на второй этаж и уложила его в кровать. Поцеловала в лоб и, стараясь не шуметь, спустилась вниз.

Упала на диван, схватила пульт с подушки и начала бездумно переключать каналы в поисках чего-нибудь, что отвлекло бы меня хоть на пару часов.

Минут через десять остановилась на документальном фильме BBC. Мне было всё равно, о чём он — главное, перестать думать.

Но это оказалось невозможно: изображения на экране захватили меня.

«Открытие его таланта как "мастера побегов", способного вырываться из любых клеток, заворожило публику. Он подвешивал себя вверх ногами в смирительной рубашке и умудрялся освободиться…»

Этот рассказ вызвал у меня почти физическое, необъяснимое любопытство.

«Когда Джеймс Смит был связан, он создавал себе небольшое пространство, расширяя грудную клетку или разводя плечи. Со временем он научился выворачивать суставы, чтобы освободиться.»

Джеймс Смит…

Это имя показалось мне до боли знакомым.

Я пыталась вспомнить, где его слышала.

Джеймс Смит…

Я подпёрла подбородок пальцем, стараясь вспомнить, и, не выдержав, взяла телефон.

Ввела имя в поиск и, когда страница загрузилась, открыла статью в Википедии.

«Джеймс Смит — американский иллюзионист, один из самых знаменитых в истории, прославился невозможными побегами. Он умел освобождаться от наручников, цепей, верёвок и смирительных рубашек, часто подвешенный на высоте или погружённый под воду перед публикой…»

Я пролистала вниз, к разделу о его смерти:

«22 мая 1949 года, в своей вилле на Манхэттене, он собрал высшее общество для представления, на котором хотел показать свой самый известный номер — Камеру загробного мира. В нём он запирался в стеклянно-стальной коробке и должен был исчезнуть, чтобы появиться в другом месте зала. Но в 17:00 иллюзионист, который всегда возвращался, не появился больше никогда.»

Я опустила телефон на стол. Не понимала — сплю ли, схожу ли с ума, попала ли в какой-то дьявольский лабиринт без выхода.

Опять эта дата. Опять это время.

Сначала могила на старом кладбище, теперь это!

Они были связаны?

Проклятие?

Почему эта дата преследует меня?

Я вскочила, подошла к столу, где стоял ноутбук, и включила его, понимая, что сна сегодня не будет.

Набрала на клавиатуре: Абрахам Джеймс

«Абрахам Джеймс — британский актёр, снявшийся более чем в двадцати фильмах. Одна из самых ярких фигур немого кино. Его карьера длилась чуть более пяти лет — до преждевременной смерти в мае 1927 года.»

Я сделала глубокий вдох и продолжила:

«Его смерть до сих пор окутана тайной. По сообщениям газет, Абрахам Джеймс застрелил пятью выстрелами свою невесту Шарлотту и её любовника, но в 17:00 его тело исчезло. Полиция вела поиски долгие годы, но останков так и не нашли.»

Я сняла очки, положила их на стол и сжала виски ладонями. В голове стоял сплошной шум.

Аджай Купер, Джеймс Смит и Абрахам Джеймс — имя, выгравированное на надгробии.

Психически неуравновешенный парень. Американский иллюзионист. Британский актёр.

Три разных человека, объединённых одной датой и одним временем: 22 мая, 17:00.

— Хотите увидеть фокус, доктор? — спросил он.

Я насторожённо посмотрела на него. Каждый день он удивлял меня всё новой странностью, обнажая стороны своей натуры, которых я ещё не понимала.

— Что за фокус? — спросила я неуверенно.

— Если дадите мне верёвку, я покажу.

— Верёвку? — переспросила я. — У меня нет никакой верёвки.

Несмотря на тревогу, голос мой звучал спокойно, даже мягко.

Аджай сидел на чёрном кожаном диване, локти на коленях, медленно потирая ладони. Пальцы скользили по золотому кольцу, которое он никогда не снимал.

Он явно был к нему привязан. Я не могла отвести взгляд.

Что оно значило? Кто ему его подарил?

Кольцо было необычным: массивное золото, в центре — изумруд, а по ободу — тончайшая резьба, будто древние символы.

Что-то в нём казалось знакомым, но я никак не могла вспомнить, откуда.

— Достаньте её и приходите, — сказал он. — Покажу вам нечто исключительное.

Я кивнула, но перевела разговор.

— Как вы себя чувствуете сегодня, мистер Купер?

Он не ответил. Я знала, он зол.

— Почему вы обращаетесь со мной, как с ребёнком? Знаете, сколько мне лет? — Он приблизился, впившись в меня взглядом.

— Двадцать один, — сказала я.

— Нет. Сто тридцать один. — Голос его был твёрд.

— Как скажете, — ответила я скучающе.

— Вы слишком часто меня провоцируете. — Его глаза сузились. Я наклонилась ближе.

— Правда, мистер Купер? — прошептала я.

— Правда, — ответил он, спокойно, низко.

Я посмотрела на его губы — полные, розовые, мягкие. Мне вдруг захотелось их коснуться.

— Хотите меня поцеловать, доктор Гейл? — губы его изогнулись в саркастической усмешке.

— Н-нет! Что вы! С чего вы взяли?! — Я почти вскрикнула и резко отпрянула.

— Не лгите. Я чувствую ваше желание. Ваши зрачки расширились, почти закрыв голубой цвет ваших глаз.

На его лице читалось откровенное удовлетворение.

— Думаю, вам пора вернуться в свою комнату, — сказала я резко.

— Не беспокойтесь, доктор. Очень скоро я покажу вам вкус яда, что пропитал мои губы, — произнёс он с дьявольской усмешкой. — Совсем скоро.

Я тяжело вздохнула.

Конечно, я не стала искать верёвку. Я не настолько безрассудна, чтобы дать ему шанс убить меня или кого-нибудь ещё.

Но… если Аджай был связан с тем иллюзионистом, о котором я только что читала?

Может, он настолько восхищался им, что выучил его трюки, перенял его образ?

Я решила углубиться в поиски.

Вбила в Google Джеймс Смит и открыла поиск по изображениям.

Просмотрела десяток фотографий — и одно из изображений заставило меня похолодеть.

Вилла.

Величественная, мрачная, почти готическая.

Я открыла страницу и начала рассматривать снимки.

И тут…

Мне пришлось опереться на стол, чтобы не упасть.

Эта картина…

Эта комната…

Как такое возможно?

Меня бросило в холодный пот, сердце грохотало, как сумасшедшее.

Вилла принадлежала Джеймсу Смиту.

Картина была заказана им самим.

И на одной из них он изображён с кольцом — точно таким же, как у Аджая.

На фотографиях был и тот фресковый рисунок, что я видела когда-то в старой усадьбе посреди леса. Повреждённый, но узнаваемый.

Я не могла говорить за тех мужчин, но Аджай знал о своей смерти. А этого не мог знать ни один живой человек. По крайней мере — не время, не до секунды.

В моей жизни творилось что-то невозможное. Любой назвал бы это совпадениями. Но не теперь. Не после всего.

Кем же на самом деле был Аджай Купер — и какой мрак скрывался за его жаждой жить?

— Мама! Мама, мамочка! — услышала я испуганный крик Каина с верхнего этажа.

Я бросилась по лестнице и вбежала в его комнату — он сидел на кровати, в слезах.

— Милый, всё хорошо! — я прижала его к себе, обняв крепко, стараясь согреть. Провела рукой по его длинным волосам. — Что случилось?

— Мне приснился страшный сон, мама, — всхлипнул он, дрожа.

— Хочешь рассказать мне, какой? — я гладила его по спине, надеясь успокоить.

— Там был огонь, мама… много огня… и ты там была. Но не могла убежать, мамочка. Н-не могла! — он зарыдал сильнее, сжимая руками мой шею.

От его слов кровь застыла в жилах. Сначала рисунок, теперь это…

— Каин, что скажешь, если сегодня ты поспишь с мамой? — предложила я.

Он перестал рыдать, и я поставила его на пол. Мы вместе пошли в мою комнату.

В большой двуспальной кровати я посмотрела на левую сторону — обычно пустую — теперь на ней лежал мой сын, согревая собой холодную постель.

Я погладила его по волосам и выдохнула сдавленный, тяжёлый вздох.

Что я сделала в жизни такого, чтобы заслужить всё это?

Нет, я не жила плохо — есть ведь те, кому куда хуже, — но, несмотря на это, я не могла обрести покой.

Я чувствовала пустоту.

Ничего, что вызывало бы грусть. Ничего, что приносило бы радость.

Я просто существовала — ждала, когда кто-то напомнит мне, что я вообще есть.

Каин, возможно, страдал психическим расстройством, которое начинало проявляться. Эта мысль разрывала меня изнутри.

Ребёнок трёх лет — всего трёх! — уже обречён на сломанную жизнь.

Я ведь должна была понять, что что-то не так, ещё тогда, когда начали появляться его тревожные странности.

— Он — вылитый отец, — прошептала я в темноте.

Отец, которого я толком не успела узнать. Кто знает, какую тьму он носил в себе.

Аджай знал о своей смерти — это только подтверждало мою теорию.

Он был одержим тем иллюзионистом. Вероятно, и тем актёром тоже — до такой степени, что захотел умереть в том же возрасте, в тот же час: ровно в пять вечера двадцать второго мая.

Он, наверное, заказал то кольцо у кого-то, выучил приёмы иллюзиониста поэтому и мог освободиться из смирительной рубашки.

Теперь всё становилось таким ясным. Только больной ум мог сотворить подобную трагедию.

Кто знает, что он принял, чтобы разыграть этот театр.

А я… я сидела и плакала из-за него, как жалкая дура.

Какая же ты глупая, Эсмеральда.