Глава 8

Манхэттен, США

19 января 2015 года

Он провёл в изоляции четыре дня — тихий, без малейшего признака бунта.

Такой красивый, такой особенный, такой невозможный.

Я наблюдала за ним украдкой, стоя за стеклянным окном, пока он спокойно расхаживал по саду клиники.

Меня завораживала эта высокая, стройная фигура.

Он был в белом свитере с высоким воротом, почти сливавшемся с цветом его волос — светлых, непослушных, с непокорной прядью, падавшей на глаза.

А глаза… холодные, беспощадные. Он посмотрел прямо на меня — взглядом, от которого мурашки пробежали по коже, будто предупреждая, что я забираюсь туда, куда мне не следовало.

Они потемнели — как ночь, в которой хотелось заблудиться.

Никто и никогда не смотрел на меня так. Никто, клянусь.

Почти нравилось ощущать это удушье из тысячи чувств, что охватывали, когда я видела его, когда он игнорировал меня и всех вокруг.

И всё же — как же мне хотелось разгадать клубок мыслей, что терзал его разум.

Был поздний день, воздух — прохладный, солнце клонилось к закату.

Сидя за рабочим столом и разбирая последние дела, я думала о том, сколько миллионов людей по всему миру получали психиатрический диагноз и лечились психотропными препаратами — целым арсеналом веществ с сотнями предупреждений о риске, выданных фармакологическими агентствами по всему миру.

Иногда случалось, что кто-то, ведомый странной и болезненной страстью, тратил годы своей жизни, чтобы получить заветное звание доктора.

Но лишь немногие осмеливались сделать следующий шаг — специализацию по психиатрии.

Я была одной из них.

Не каждый способен выбрать себе такую профессию — когда ежедневно сталкиваешься с умами, настолько поглощёнными безумием, что они способны выбить тебя из равновесия.

К счастью, несмотря на редкие трудные случаи, мне почти всегда удавалось держать пациентов под контролем — ровно настолько, чтобы они не становились агрессивными.

Я взглянула на часы — пять десять.

Оставался последний приём.

Я вызвала пациента и, пока ждала, приготовила свой маленький блокнот, куда записывала малейшие поведенческие изменения.

Дверь открылась, и я мягко улыбнулась молодому мужчине, которому предстояло провести у меня полчаса.

Кожа — цвета карамели, тёмные волосы, привычно зачёсанные вверх гелем, большие карие глаза, в которых можно было утонуть.

Пухлые, но не чрезмерно, губы — и улыбка, та самая, которую я втайне ему завидовала: тёплая, обаятельная и обескураживающе сексуальная.

Он был чуть выше метра семидесяти пяти, но из-за своего упрямого хохолка казался выше.

Когда-то, в приступе ярости, он осветлил этот хохолок перекисью — после того, как мать во время воскресного визита сообщила, что его девушка вышла замуж за высокого, светловолосого немца.

Сначала он будто воспринял новость спокойно, и я даже не стала увеличивать дозу успокоительного, но через пару недель, под предлогом, что нужно обработать рану, вылил себе на голову перекись и, крича, что если она любит блондинов — он станет блондином, превратился в жалкое подобие самого себя.

И всё же… я не смогла не проникнуться сочувствием к отчаянию человека, готового на всё ради любви.

Со временем я научилась понимать его.

Он был замкнут, носил боль в себе, а снаружи улыбался.

Нежный, чувствительный, но старался этого не показывать.

Плакал редко. Когда тревожился — прикусывал нижнюю губу.

Часто просил сигарету, но курил только тогда, когда что-то мучило его изнутри.

— Добрый день, Закарий. Как вы себя чувствуете сегодня? — как всегда начала я с дежурного вопроса.

Он помолчал секунду и ответил:

— Прекрасно, доктор. Если не считать того, что моя болезнь ухудшается. Я чувствую это.

— Хорошо, что вы осознаёте серьёзность ситуации, потому что…

Он перебил меня:

— Знаете, вы очень красивая, доктор.

— Благодарю, — ответила я вежливо, с натянутой улыбкой, стараясь скрыть смущение.

— Я боюсь. Боюсь стать импотентом. — Связь между его мыслями ускользала, но с безумцами всегда так: логики нет, но причина есть.

— Что вы имеете в виду? — спросила я, надеясь вытянуть из него хоть немного конкретики.

— Мне двадцать восемь. Я заперт в клинике. Я сам попросил помощи, но не имею возможности быть с женщиной. Боюсь, что это сделает меня импотентом.

Сколько бы абсурдной ни казалась его мысль, я понимала — говорит не он, говорит болезнь.

— Закарий, не волнуйтесь, я здесь, чтобы помочь вам, — ответила я мягко.

Он взглянул на меня — и в его глазах зажёгся странный, томный блеск.

Он провёл языком по губам, медленно, будто смакуя момент.

Я поняла: он истолковал мои слова неправильно.

— Мистер Мали, вы, кажется, не так меня поняли, — сказала я, стараясь говорить спокойно. — Я помогу вам с помощью терапии и лекарств.

Он не ответил. Я заметила, как напряглась его челюсть, как дрожат руки. Он воспринял мои слова как отказ.

Несмотря на внешнюю мягкость, Закарий был человеком с глубокой внутренней болью.

Он остро реагировал на отвержение, на малейший признак равнодушия. Любое «нет» в его восприятии превращалось в личную катастрофу.

И именно это сейчас происходило у меня в кабинете.

Я решила вызвать медбрата и вернуть его в палату.

Поднялась медленно, чтобы он не понял, что я собираюсь сделать.

Дошла до стола, потянулась к телефону…

Но не успела набрать номер.

Закарий резко схватил меня за руку, дёрнул — и аппарат выскользнул из пальцев.

Я попыталась его успокоить — мягкими, осторожными словами, но они не возымели никакого эффекта.

— Закарий, отпустите руку, мне больно, — сказала я, стараясь не показать страха.

Он приблизился, и его горячее дыхание коснулось моего лица. Глаза налились кровью, а хватка на руке стала ещё крепче.

— Что со мной не так, доктор? Я чудовище, да? Вы видите во мне Квазимодо, жалкого, уродливого отброса общества?

Голос его стал громче, и я молилась, чтобы кто-то услышал и понял, что ситуация выходит из-под контроля.

Мне было страшно. Но я не могла позволить ему это понять — если бы он почувствовал мой страх, он бы понял, что победил. А это худшее, что может произойти между психиатром и пациентом.

— Мне надоело сидеть в этой дыре, — кричал он, — четыре грёбаные стены и больные, которые смотрят на тебя, как на идиота!

Он дёрнул меня с такой силой, что я едва не упала. Глаза заслезились от боли, но я старалась не плакать.

Как же я жалела, что настояла на том, чтобы работать одна с пациентами.

— Закарий, пожалуйста, отпустите. Обещаю, я помогу вам, — сказала я, пытаясь удержать спокойствие.

— Нет! — заорал он, словно одержимый. — Я хочу, чтобы вы страдали так же, как страдаю я!

Он схватил меня за волосы и сжал их в кулаке, потянув голову назад.

Я наугад потянулась рукой к кнопке тревоги под столом, но не дотянулась.

И тогда впервые за долгое время почувствовала настоящий ужас.

Ужас, который не поддаётся логике.

Тот самый, что я испытывала ребёнком, когда слушала страшные сказки.

Жил-был злой волк…

Я задыхалась. Казалось, воздух стал плотным, вязким.

Спокойно, Эсмеральда, спокойно, повторяла я про себя, когда он снова дёрнул меня.

— Господин Мали, довольно! Немедленно прекратите! — выкрикнула я как можно твёрже.

Он будто собирался отпустить… но внезапно его высокая фигура взлетела в воздух и с грохотом рухнула на чёрный кожаный диван.

Я вздрогнула, глаза расширились от шока.

Аджай Купер — он просто смёл его, словно тот ничего не весил.

Мощно. Резко. Как порыв осеннего ветра, что срывает листву с деревьев.

Я подошла — ноги дрожали, сердце билось где-то в горле. На шум сбежались санитары.

Они растерянно смотрели на двух молодых мужчин — с кровавыми глазами, с лицами, искажёнными яростью.

— Всё хорошо, — выдавила я, тщетно пытаясь скрыть потрясение.

— Что произошло, доктор? — спросил один из санитаров.

Пока на меня смотрели десятки глаз, я поспешно объяснила:

— У Закария случился приступ, с которым я не успела справиться. Аджай… любезно помог мне.

Они кивнули и подняли Закарию, чтобы вывести его из кабинета.

— Дайте ему триста миллиграммов карболития и оставьте одного, — распорядилась я.

Карболитий обычно применялся при биполярных расстройствах, но изоляция могла только усугубить состояние, поэтому я решила не отправлять его туда.

Его вывели, сопротивляясь.

Я же обернулась к Аджаю — он всё это время стоял неподвижно, спокойно, словно происходящее его не касалось.

— Спасибо, — произнесла я едва слышно.

Он помолчал.

— Не благодарите. Я не спасал вас, чтобы быть героем.

— Тогда зачем вы это сделали? — вопрос вырвался сам собой. И — черт возьми — его тон раздражал.

— Не пытайтесь меня анализировать, доктор, со своими грёбаными вопросами.

Я едва не задохнулась от возмущения.

— Я требую объяснений, — ответила я холодно.

— Требуете зря, док.

Это док, произнесённое с презрением, заставило мой желудок скрутиться.

Не для того я отдала годы жизни на учёбу, чтобы терпеть подобное хамство.

— Вы всегда такой грубый, раздражительный и упрямый? — выплюнула я, глядя на него с вызовом.

На его губах появился насмешливый оскал, и на секунду мне захотелось стереть его пощёчиной.

— Поверьте, я могу быть ещё хуже.

— Да пошли вы к чёрту! — сорвалась я, тут же прижав ладонь ко рту. — Простите… не хотела.

Он подошёл ближе, прижал лоб к моему и слегка покачал головой, словно изучая меня.

Его взгляд… извращённый, скользкий, заставлял чувствовать себя грязной, осквернённой.

— О, хотели, — усмехнулся он. — Очень даже хотели.

Я застыла, когда он медленно провёл языком по моей верхней губе. Только по верхней — будто чертил границу.

Я судорожно сглотнула. Ну же, сделай хоть что-нибудь, идиотка.

Он продолжал смеяться. Потом резко толкнул меня — не сильно, но достаточно, чтобы я потеряла равновесие и села на стол.

Он расхохотался громче, и этот смех всё не стихал даже после того, как он ушёл из кабинета.

Этот безумный смех звенел в коридоре, а потом стих — но в моей голове он продолжал звучать, снова и снова… издеваясь надо мной.

Я хотела пойти за ним. Хотела узнать, как он понял, что я была в опасности.

Провела пальцем по губам — там, где его язык только что оставил след.

Что ты творишь, Эсмеральда.

Я думала о пациенте — и не чувствовала ни капли стыда.

Возвращайся к работе.

Я заставила себя.

Другие дела ждали, другие больные.

Но мысли всё равно возвращались к тому, что произошло.

Даже когда в кабинет ворвался Брэйден — взбешённый, с лицом, полным ярости.

— Что-то случилось? — осторожно спросила я.

— А ты скажи, — ответил он холодно.

Я сразу поняла — он знает.

Меня не пугали больные люди, с которыми мне предстояло жить и работать.

Не их истории, не их безумие.

Меня пугал только этот ледяной, обвиняющий взгляд Брэйдена.

— Кто тебе сказал?

— Неважно, кто, Эсмеральда. Важно то, что не ты. Это позор. Я твой парень, чёрт побери!

Он прорычал последнее слово — и у меня внутри всё сжалось от тревоги.

— Я хотела рассказать тебе вечером, просто не хотела, чтобы ты волновался, — попыталась оправдаться я.

— Моя невеста подвергается нападению со стороны пациента, её спасает другой — и я не должен об этом знать сразу?!

— Прости, Брэйден, — прошептала я. Краткий шок после случившегося всё ещё не отпускал, и я так сосредоточилась на произошедшем, что совершенно забыла обо всём остальном — даже о нём, который, как всегда, был далеко.

— Не могу поверить… Он тебя спас. Этот ублюдок тебя спас, — произнёс он с неверием, меряя шагами мой кабинет.

— Не называй его ублюдком. И вообще — что тебя так удивляет? — спросила я раздражённо.

— Не знаю… может, его психическое расстройство? — бросил он.

Я ненавидела, когда он начинал говорить таким тоном.

Он всегда думал лишь о выгоде, о влиянии, о престиже. Для него всё сводилось к тому, сколько можно извлечь из чужой болезни, депрессии, извращения или зависимости.

Он никогда не видел за диагнозом человека — только патологию.

Для него эти люди были не более чем статистикой, а для меня — живыми душами, сломанными, но всё ещё людьми.

— По крайней мере, он был там, чтобы помочь мне, — выпалила я язвительно.

Он прекрасно понял, что я хотела этим сказать.

— Только не начинай снова! Мой дядя нуждается во мне, я не могу бросить всё сейчас!

— Ах да, как же я могла забыть, — усмехнулась я, — у мэра ведь нет средств, чтобы нанять себе другого советника.

— Эсмеральда, хватит! — рявкнул он.

— Иначе что, Брэйден?!

Он резко подошёл ко мне, лицо побелело от злости. Его пальцы схватили мой подбородок, заставив поднять голову.

— Продолжим этот разговор дома. Собери вещи, я жду тебя в машине.

Он вышел, громко хлопнув дверью — и этим только сильнее меня взбесил.

Я привела в порядок бумаги, убрала документы в портфель, натянула пальто.

Оглядела кабинет — всё ли на месте, всё ли аккуратно, — и вышла.

Было немного за восемь.

Пока я шла по длинному, тускло освещённому коридору, свет люстр мерцал, будто отражая мой внутренний хаос.

Я должна была просто уйти… но свернула в сторону, в тот коридор, где находились палаты пациентов.

Коридор был холодный, стерильный, но роскошный — как и всё в этой клинике.

Я кивнула санитару и, идя дальше, снова прокручивала в голове события дня — страх, беспомощность, отчаяние, и то, как Аджай, несмотря на свои слова, спас меня.

Подумала о Брэйдене и о той нотации, что ждала меня дома.

Я ведь был прав, — скажет он, почти удовлетворённо.

А я, как всегда, промолчу, кивну и натяну дежурную улыбку, чтобы скрыть злость.

Погружённая в мысли, я остановилась у одной двери и приоткрыла крошечное окошко в металлической створке.

Ты не должна быть здесь, Эсмеральда.

Я заглянула внутрь.

Аджай стоял, одетый лишь в белые боксёры, и метался по комнате, словно зверь в клетке.

Он нервно тер руками волосы цвета платины, почти белые, и внезапно с силой ударил кулаком в стену.

Я вздрогнула — и в тот же миг он повернулся.

Наши взгляды встретились.

Мгновение — и я почувствовала себя ребёнком, пойманным на воровстве конфет.

Я не знала, как объяснить своё присутствие.

Он подошёл к двери медленно, почти бесшумно.

Когда расстояние между нами стало минимальным, я подумала, что он что-то скажет.

Но, как всегда, промолчал.

Я вздохнула, сама не понимая, почему не ухожу.

— Я видела записи с камер наблюдения, — начала я, — почему вы постоянно бродите по ночам?

Я была уверена, что он не ответит, но вдруг заметила: он раздумывает.

Голова слегка наклонилась, веки опустились — и тихо, почти шёпотом, он произнёс:

— Ночью боль ощущается сильнее всего.

Эти слова зазвучали в воздухе странным, тревожным эхом.

— Что вы имеете в виду? — спросила я, едва дыша.

— Это вас не касается, — отрезал он холодно.

Уходи, Эсмеральда.

— Может, я могу чем-то помочь вам? — рискнула я.

— На самом деле, да.

— Слушаю.

— Уйдите.

Я замерла, потом опустила взгляд и, не сказав больше ни слова, развернулась.

Пошла прочь.

Но, когда уже подходила к повороту, за спиной донёсся его голос — низкий, тягучий, как яд:

— Не принимайте близко к сердцу, док. Внутренние демоны чертовски хорошо играют в прятки.

Он усмехнулся, а потом продолжил, всё тем же медленным, вкрадчивым тоном:

— Они так искусно прячутся, что даже от самих себя их не отличишь. Признайтесь, доктор: вы ведь не хотите сказку. Вы хотите безумие.

Я застыла, не оглядываясь.

Пусть слова били в спину, жгли, как каленое железо.

Пальцы сжали ручку портфеля так сильно, что тот едва не треснул. И, не позволяя себе обернуться, я пошла к выходу.