Глава 13. Суд

Я вжималась в жёсткое холодное сидение огромного кресла, по привычке избегая поднимать глаза, чтобы не встретиться взглядом с одним из своих многочисленных отражений. И пусть чужие воспоминания уже не могла причинить мне боли, за столько лет я привыкла бояться зеркал и не могла побороть себя.

Зал собраний Комитета словно сошёл из самого ужасающего моего сна: зеркала были повсюду! Даже эти чудовищные кресла, на которых восседали хранители, сделаны из отражающего стекла. Тело моё сотрясала мелкая дрожь, и никакие собственные убеждения не спасали от угнетённого состояния.

— Мара, ты очень бледная, — произнёс Олдрик, и я содрогнулась от вежливой холодности его голоса. — Тебе плохо?

Я с трудом повернула голову влево и заставила себя поднять глаза на хранителя.

— Мне хорошо, — сквозь зубы проговорила я.

Олдрик выпрямился, вскинул подбородок, и взгляд его заскользил по кругу зеркальных кресел, которые множили красные одежды хранителей:

— Заседание Комитета объявляю открытым!

Я опустила голову и посмотрела на зеркальный стол, словно залитый кровью от отражений ярких одежд хранителей, и меня снова затошнило от этой неприятной ассоциации. Пальцы мои вцепились в край, и я глубоко задышала, пытаясь прогнать дурноту.

— Дело инститора Генриха Келлера, — занудный голос тощего хранителя с крысиным лицом заставил меня содрогнуться. Мужчина перебирал записи длинными паучьими пальцами, не замолкая ни на секунду: — Келлер обвиняется в незаконном проникновении в логово волколаков и множественном убийстве без лицензии. Комитету предъявляется окровавленный меч — личное оружие инститора, найденный на месте преступления…

Все повернулись к небольшому возвышению рядом со столом, на котором поблёскивало железное лезвие меча, местами покрытое, словно пятнами ржавчины, запёкшейся кровью. При виде улики сердце моё заколотилось, и я порывисто поднялась.

— А вы бы оставили оружие на месте убийства? — перебила я противного хранителя, с ненавистью глядя на него: — Ясно же, что это подстава!

Хранитель не дрогнул, он медленно поднял на меня невозмутимый взгляд и проговорил:

— Присядьте, дочь Кики. Прошу выслушать обвинение.

Я сглотнула и снова посмотрела на улику, и взгляд мой скользнул дальше, за возвышение, на неподвижную фигуру Генриха. Инститор стоял в одном из двух альковов, окружённых зеркалами, и это навевало мне неприятные ассоциации со сценой, на которой энтукку издевалась надо мной. Я словно снова услышала её шипящий голос: «Покажи хорошее представление, ведьма!».

— Келлер до этого неоднократно нарушал закон, — скучный голос тощего хранителя разливался в полной тишине зеркального зала. — Инститор проник в Хранилище и похитил архивный сосуд. Также шантажом принудил красную птицу иллюзий раскрыть запрещённые события…

— Протестую, — холодно произнёс Олдрик. — Факт шантажа не доказан. К тому же, запрещённые события не были раскрыты, хранитель Сигард прервал незаконный ритуал.

Я заметила, как некоторые их хранителей положили на поверхность стола правую руку, иные же прикоснулись к зеркальной поверхности левой. Колючим взглядом тощий хранитель медленно обвёл овальный стол, и бледные губы его зашевелились, словно он что-то подсчитывал. Завершив это, он обратил к Олдрику недовольное лицо и сухо произнёс:

— Принято. Но вследствие его поступка Сигард вобрал в себя опасные сведения и они так потрясли его, что хранитель впал в кому. Келлер обвиняется в том, что Крамор на несколько месяцев лишился сильнейшей красной птицы иллюзий. Это привело к серьёзному сбою в работе Комитета. У обвинения есть подозрение, что Келлер намеренно саботировал Комитет.

Фигуры в красных одеждах зашевелились, и их множественные кровавые отражения нервировали меня ещё сильнее. Я сжала кулаки и посмотрела на мрачное лицо Олдрика, а сердце моё заныло при виде его поджатых губ и решительного взгляда.

— Но он же всё исправил! — воскликнула я и посмотрела на Сигарда, но тот отвёл взгляд: — Генрих нанял меня, и вот, смотрите! Живой и здоровый ваш Сигард!

Тощий хранитель посмотрел на меня, и в его маленьких глазках я заметила торжество, словно он надеялся на то, что я произнесу это. У меня нехорошо засосало под ложечкой, и я покосилась на Генриха. Возможно, мне показалось, но лицо инститора словно стало бледнее.

— Подозрения подтверждаются, — громко произнёс обвинитель, — тем фактом, что Келлер скрывал от Комитета следующую из даймоний!

— Протестую! — рявкнул Олдрик. — Келлер не мог знать, что именно эта ведьма — следующая из даймоний. У Мары есть лицензия, которую выдал Комитет…

— Фиктивная лицензия, — улыбнулся тощий хранитель, и я содрогнулась при виде ряда его маленьких острых зубов. — Есть доказательства, что Канила намеренно скрыл реальные способности ведьмы. Не именно ли поэтому Келлер решил избавиться от него? К счастью, Канила отсутствовал в момент нападения на его логово, и мы сохранили ценного свидетеля. К тому же, у обвинения есть и другие свидетели намеренного укрывательства даймонии. Комитет не может не признать, насколько бы облегчилась наша работа, если бы к нам присоединилась следующая из даймоний!

Олдрик нервно сглотнул и хлопнул по столу левой ладонью, и я торопливо осмотрелась, но почти все хранители положили на зеркальную поверхность правые руки. Обвинитель даже не стал считать голоса, лицо его перекосила удовлетворённая усмешка:

— Отклонено.

Ноги и руки мои похолодели, а тело затряслось от внезапного холода, хотя в зале было довольно тепло. Я взволнованно посмотрела в изумрудные глаза неподвижного Генриха, но лицо его оставалось безучастным, словно инститор действительно был под воздействием гипноза. Олдрик вздохнул и медленно убрал руку, и обвинитель произнёс:

— Первый свидетель обвинения!

За зеркальными креслами я заметила движение, и между столом и Генрихом появилась полноватая фигура знакомого мне инститора. Ханк поклонился хранителям и прошёл ко второму алькову, занимая место рядом с Генрихом.

— Я готов, — тихо произнёс он, и обвинитель засыпал его вопросами о том дне, когда Келлер привёл меня в Крамор.

Я видела удовольствие на крысином лице обвинителя, хранителю явно нравились ответы Ханка. Олдрик странно покосился на меня, и я удивлённо посмотрела на его сжатые под столом кулаки. Хранитель словно что-то ждал и был явно разочарован. Я прикусила нижнюю губу: а что я могу? Ханк рассказал только то, что произошло, и я понятия не имела, как это видят хранители и что плохого в поступке Генриха.

— Второй свидетель обвинения! — провозгласил тощий хранитель.

Ханк поспешно покинул альков, и я заметила тревожный взгляд, который полный инститор бросил на меня при этом. Толстячок явно испытывал облегчение, и я не понимала, чего он так боялся. Неужели, я что-то упустила? Я нахмурилась, вспоминая его слова. Что же он сказал такого? Какой моей реакции боялся? Я бессильно потёрла виски, подняла глаза на Генриха и вздрогнула: рядом с инститором стоял Джерт! На лице его играла улыбка, а серые глаза весело блестели, словно всё, что происходило в зале, бесконечно радовало его. Вдруг он послал мне воздушный поцелуй, и, когда взоры всех хранителей обратились ко мне, спина моя покрылась холодным потом.

— Что значит этот жест? — резко спросил Олдрик, и я ощутила, как щёки мои заливаются жаром.

— Мы помолвлены, — ответил за меня Джерт.

Я испуганно покосилась на лицо Генриха, на щеках которого проступили красные пятна. Хорошо, что все смотрят на меня, но сердце всё равно замерло от страза, что Генриха разоблачат раньше времени. Поддавшись порыву, я резко поднялась и крикнула:

— Протестую!

Раздались смешки, а Олдрик положил на моё предплечье тёплую ладонь и потянул меня за руку, принуждая сесть. Глаза хранителя сузились, а по щекам заскользили желваки. Мне стало не по себе, словно я снова маленькая девочка и чужие воспоминания вот-вот нахлынут на меня.

— Этот вопрос не рассматривается Комитетом, — тихо произнёс Олдрик. — Но если ты считаешь, что свидетель говорит неправду, то…

— Я говорю правду, — вальяжно произнёс Джерт, и я снова вскочила, но промолчала, лишь буравя инститора ненавидящим взглядом: — Мы обручились сразу после ареста Келлера.

Я заметила, как дёрнулся кадык Генриха, и, застонав, плюхнулась на проклятое кресло, зарываясь пальцами в свои волосы.

— Я готов, — удовлетворённо произнёс Джерт, и обвинитель тут же набросился на него с вопросами.

Я, мучительно размышляя, как мне себя вести, ощутила лёгкое прикосновение и удивлённо подняла лицо на Олдрика. Хранитель ничего не сказал, лишь взглядом показывая на свидетеля, и я послушно уставилась на Джерта, хоть и не понимала зачем. Свидетель замолчал и, снова послав мне воздушный поцелуй, неспешно удалился.

Лицо Олдрика прямо-таки излучало разочарование, и больше он на меня не смотрел. Я же мяла свои руки, пытаясь понять, к чему ведёт обвинитель. Выходит, Комитету не сильно и важно, убил ли инститор волколаков. Неужели они собираются доказать, что Генрих пытается подорвать работу самого Комитета… или вообще разрушить его?!

Я сглотнула и перевела взгляд на неподвижного инститора. И как он умудряется так долго практически не шевелиться? Обвинитель вызвал третьего свидетеля, и я увидела, как альков наполняет алое отражение одежды хранителя. Лицо Канилы было спокойным, а взгляд уверенным, когда он произносил уже привычное «я готов».

Голос Канилы был сух и нудно скрипел, словно старая форточка на сквозняке. Он рассказывал о том, как добился для меня фиктивной лицензии, но взгляд его, прикованный ко мне, горел ненавистью. Сигард заметил:

— Ты понимаешь, что твои слова звучат как признание? Ты виновен в том, что скрывал от Комитета даймонию!

— Я признаю свою вину, — коротко кивнул Канила. — И готов понести наказание. — Он многозначительно посмотрел на Сигарда и добавил: — Лишь бы истинный виновник тоже не ушёл от кары.

Сигард улыбнулся и медленно кивнул.

— Лишить Канилу статуса хранителя, — едко произнёс обвинитель, и на столе я заметила лишь правые ладони. — Единогласно!

Канила покинул альков, на его лице я заметила довольную усмешку, и мне очень не понравился взгляд, которым он окинул меня при этом. Я невольно опустила лицо, ощущая укол совести: из-за меня Канила практически лишился сына. Теперь мне понятно, что волколак будет мстить до тех пор, пока не раздавит, даже если этот путь уничтожит и его самого. Всё это было крайне подозрительно, и у меня росло и крепло ощущение, что весь этот суд медленно, но неуклонно обращается против меня. И самое ужасное, что я не понимаю, как… Не вижу меча, который заносят надо мной, не осознаю, в какой стороне лежит пропасть…

Обвинитель вызвал следующего свидетеля, я рассеянно посмотрела в сторону алькова, как кожу на голове сжало от ужаса при виде ироничного лица Степана.

— Я готов, — тихо произнёс он, и я быстро посмотрела на Келлера.

Лицо инститора, казалось, оставалось непроницаемым, но я отчётливо увидела, как задрожали пальцы его рук, словно он едва сдерживался от желания вцепиться старому другу в горло, и сердце моё сжалось от ощущения непоправимой угрозы. Полицейский не смотрел на меня, словно и не заметил, а я сжала челюсти, мучительно сожалея, что утренняя пуля не попала прямо в это противное лицо. Степан же спокойно рассказывал, как по просьбе друга ему пришлось курировать сотню ведьм, чтобы отыскать среди множества рыжих и зеленоглазых ту самую…

— Предатель! — не выдержала я и, вскочив, бросилась к алькову: — Ты хуже, чем самый последний гад!

Лицо Степана побелело, взгляд заметался, но через мгновение он вновь выпрямился. И, когда я подскочила к нему, протягивая руку для мести, легко перехватил моё запястье.

— Разве я не просил тебя уехать? — жёстко проговорил он, пристально глядя мне в глаза, и лицо его перекосилось от ненависти: — Ха! Ты никогда не слушала советов. Я был уверен, что не послушаешь и сейчас. Я очень хорошо изучил тебя, ведьма!

Колени мои задрожали, и я невольно отшатнулась, осознав, что решилась заявиться прямо на суд Комитета именно после того, как Степан попытался отговорить меня. Полицейский рассмеялся и оттолкнул меня, а я, дрожа всем телом, полетела на зеркальный пол. Так это ловушка!

— Показания свидетеля подтверждают факт саботажа Комитета, — услышала я торжествующий голос обвинителя, и перед глазами всё поплыло. Степан покинул альков, и тощий хранитель громко добавил: — Слово обвиняемому. Сигард, Комитет отзывает лицензию на гипноз. Прошу!

Хранитель медленно поднялся с места и, словно не замечая меня, дрожащую от страха и гнева, подошёл к Генриху и прошептал:

— Стая псов!

Голос его был полон сарказма, и я с ненавистью уставилась на Сигарда, сожалея о том, что маленькой забрала лишь его воспоминания, а не лишила рассудка.

— Ты ещё издеваешься? — прошипела я. — Может, это ты тот, кто выдал лицензию на уничтожение логова? Ты врал в лицо другу?

Хранитель улыбнулся и медленно развернулся ко мне, а я зашипела от бессильной ярости. Сигард иронично приподнял брови и, наклонившись, подхватил меня за локоть да резко притянул к себе.

— И что, если это так? — издевательски прошептал он мне на ухо. — Что же ты тогда сделаешь? — И громко произнёс: — Следующая из даймоний! — Сигард практически потащил меня к столу: — Займите полагающееся место.

Меня затрясло, и, когда он усадил меня в зеркальное кресло, я с ненавистью посмотрела на хранителей.

— Все вы трусы и предатели! — стуча зубами, проскрипела я, и лица хранителей исказились. — Каждый играет сам за себя, проворачивая дельца подобно этому? — И прокричала: — Да какой смысл в таком Комитете?!

Вдруг я ощутила, как мою руку сжала тёплая ладонь и, вздрогнув, бросила возмущённый взгляд на Олдрика. Тот едва заметно покачал головой и снова указал взглядом на альков. Обвинитель же издевательски произнёс:

— Если ведьма закончила истерику, то мы можем продолжить. Генрих Келлер?

— Я готов, — услышала я тихий голос инститора, и весь гнев мой мгновенно испарился, оставив лишь ощущение беспомощности. — Я признаю себя виновным в убийстве волколаков.

Раздались изумлённые шепотки, а я резко повернулась к Генриху и испуганно вскрикнула: альков, в котором находился инститор, был объят синим пламенем. Сердце моё, казалось, остановилось.

— Генрих! Нет!

Одним прыжком я забралась на зеркальный стол и бросилась к инститору. Не помня себя от страха за инститора, я спрыгнула на пол и судорожно стянула с себя футболку. Генрих вжался вглубь алькова, и его изумрудные глаза расширились, а рот раскрылся, словно в безмолвном крике. Едва дыша от ужаса, я яростно размахивала футболкой, пытаясь сбить пламя, а по щекам струились слёзы.

— Что вы сидите? Он же горит! — в отчаянии закричала я, не понимая, почему никто мне не поможет: — Это что?.. Казнь?! Не позволю! Сволочи, да я вас всех убью! Ненавижу…

— Ложь! — услышала я громогласный окрик Олдрика, и пламя вмиг исчезло, словно и не было.

Я застыла с футболкой в дрожащих руках и, не отрывая взгляда от практически круглых глаз Генриха, растерянно качала головой. Ни на лице инститора, ни на теле, не было и следа от ожогов, а одежда была абсолютно целой. И я не могла уловить ни намёка на запах гари.

Генрих, казалось, уже пришёл в себя после представления, которое я устроила, поскольку прижал ладонь к глазам и тяжело вздохнул. Я быстро отступила и нервно обернулась.

— Но как же это? — прошептала я, рассматривая растерянные лица хранителей.

Лица одних вытянулись, но многие уже посмеивались, и я опустила взгляд на футболку в моих руках. Чтобы потушить огонь, я перед всем Комитетом сняла с себя одежду, и теперь ни для кого не тайна, какого цвета я предпочитаю бюстгальтеры. Я резко прижала руки к груди и со свистом вдохнула, а щёки мои опалило от стыда.

— Не смотрите! — крикнула я.

— Да было бы на что, — произнёс кто-то, и зал взорвался от смеха, а я ощутила, как ожгло мои уши, и поспешно натянула футболку.

— Тишина! — неожиданно рявкнул обвинитель, и я ощутила малую толику благодарности к тощему хранителю, даже его крысиное лицо показалось сейчас не таким уж отталкивающим. — Дочь Кики, прошу вернуться на место.

— Может, нам привязать её к креслу? — Услышала я издевательский голос Сигарда, которому вторили тихие смешки.

Я резко обернулась к инститору, и Генрих сухо кивнул.

— Со мной всё в порядке, — тихо прошептал он, и я едва не разрыдалась от облегчения при виде его мимолётной улыбки.

С трудом передвигаясь на ватных ногах, я обогнула стол, плюхнулась на жёсткое сидение и покосилась на Олдрика: почему пламя погасло от одного его слова? Лицо хранителя, обращённое ко мне, прямо-таки излучало торжество: сжатые губы заметно подрагивали, едва сдерживая улыбку, а глаза победно искрились.

— Что это было? — одними губами спросила я и ощутила короткое ободряющее пожатие под столом.

Смешки уже стихли, и в полной тишине раздался скрипучий голос тощего хранителя:

— Обвинение Келлера в незаконном проникновении в логово волколаков и множественном убийстве без лицензии отклонено.

Я встрепенулась и радостно повернулась к Генриху, но тут снова заговорил Сигард:

— А как же обвинения в подрыве деятельности Комитета? — Обвинитель лишь сухо кивнул, а Сигард криво ухмыльнулся и посмотрел мне в глаза: — Предлагаю удалить ведьму из зала…

— Что?! — взревела я и, обведя хранителей многообещающим взглядом, прошипела: — Только попробуйте нас разлучить, и я…

— Надеюсь, теперь все понимают, почему я предложил это? — рассмеялся Сигард, и я с досадой прикусила язычок.

— Протестую! — произнёс Олдрик и поспешно добавил: — Даймония доказала свои способности и контроль над ними, поэтому считаю неправомерным её удаление.

Несколько хранителей положили на зеркальную поверхность руки, но под многозначительным взглядом обвинителя быстро убрали ладони со стола.

— О каком контроле вы говорите? — проскрипел противный человек, и вся моя благодарность тут же испарилась.

— Поддерживаю! — произнёс Сигард, постукивая кончиками пальцев по поверхности стола. — Все видят, как несдержанно ведёт себя эта молодая особа. И личная привязанность ведьмы к обвиняемому не поможет суду. К тому же… Если Генрих виновен, кто рискнёт привести кару в исполнение?

Олдрик медленно поднялся, руки его оперлись о стол, а тело слегка наклонилось в сторону красной птицы иллюзий:

— Только не говори, что боишься!

Лицо Сигарда побелело, а по щекам скользнули желваки. Он резко вскочил и указал на меня пальцем:

— Ты возьмёшь на себя ответственность за действия этой истерички?

Я зарычала, мечтая выцарапать хранителю его противные глаза, но Олдрик схватил меня за шиворот, заранее сдерживая от поспешных действий.

— Мара уже доказала невероятный контроль над своими способностями тем, что столько лет успешно скрывала их ото всех. Тех, кто считает это недостаточным, прошу проголосовать против…

— Этот вопрос не рассматривается Комитетом, — жёстко произнёс обвинитель.

Олдрик тихо рассмеялся, опускаясь в кресло, а на столе осталась лежать его правая ладонь.

— Чего добиваешься, Бруно? — иронично спросил он. — Неужели стремишься уничтожить мальчика только за то, что он попытался узнать о судьбе родителей. Я считаю это желание естественным.

Обвинитель криво улыбнулся и тоже сел, постукивая по столу кончиками пальцев левой руки.

— Желание волне естественное, — медовым голосом проговорил он, окидывая стол быстрым взглядом. — Но Комитет не устраивают методы, — он скривился и сквозь зубы произнёс: — Мальчика! А вот чего ты добиваешься, потворствуя раскрытию секретной информации? Я боюсь и предположить, что Глава Комитета загребает чужими руками угли от синего пламени!

В конце обвинитель вскочил и сорвался на крик, а щёки Олдрика приобрели багровый оттенок.

— Хорошо, — мрачно произнёс он. — Если Генрих виновен, я сам покараю его.

Я тревожно посмотрела на Генриха, но тот продолжал неподвижно стоять в зеркальном алькове. Лицо инститора выглядело напряжённым, а кулаки были сжаты. Не этого ли добивался охотник? Сорвать с хранителей их прогнившие маски… Я перевела взгляд на довольное лицо Сигарда и содрогнулась от его кривой усмешки. Это же слова красной птицы иллюзий! Тот поймал мой взгляд и громко произнёс:

— Всё же выношу на рассмотрение Комитета вопрос о присутствии даймонии на разбирательстве! — Я содрогнулась от его елейного тона. На стол легла правая ладонь Сигарда, и он мягко добавил: — Под лёгким воздействием, достаточным для общей безопасности, но не мешающим дочери Кики определить правдивость слов обвиняемого!

На зеркальную поверхность одна за другой ложились правые руки хранителей, а Олдрик попытался отдёрнуть свою, но Сигард многозначительно посмотрел на Главу Комитета:

— Только не говори, что боишься! Даймония увидела ложь Генриха раз, а значит, заметит и во второй. Только на этот раз обойдётся без акробатических прыжков и стриптиза…

Олдрик уныло опустил голову, и его правая ладонь осталась лежать на столе.

— Если называть вещь своими именами, предлагаешь загипнотизировать Мару, чтобы она не солгала о том, что видит? — тихо уточнил он, и Сигард ухмыльнулся.

Я вдруг ощутила себя большой жирной мухой, которой не повезло залететь на старый чердак, где голодные пауки, поджидая жертву, месяцами плели многочисленные паутины…

— Принято, — проскрипел обвинитель, и его длинные бледные пальцы тоже легли на стол. — Единогласно…

Я зачарованно смотрела, как Сигард поднимается со своего места и, обогнув стол, медленно приближается ко мне. Понимая, что меня сейчас подвергнут гипнозу, я затравленно покосилась на Генриха, но лицо инститора оставалось непроницаемым.

Сигард подошёл вплотную ко мне и протянул руку, а у меня застучали зубы. Взгляд хранителя был напряжён, губы сжаты в тонкую линию. А что, если он «добавит» что-то, как сделал это с Генрихом, чтобы тот признался в убийстве? Я вздрогнула и отпрянула от Сигарда.

— Стойте! — вскрикнула я. — Как я могу быть уверенной, что воздействие действительно будет лёгким? А если красная птица иллюзий решит от меня избавиться или подчинить своей воле?

Сигард замер, глаза его сузились, и взгляд стал колючим.

— О чём это ты? — разыгрывая удивление, спросил он.

Я скривилась:

— Всего лишь о вашем обещании запереть меня в подземельях Крамора уже сегодня. Не этого ли вы добиваетесь? Загипнотизировать даймонию, чтобы ведьма добровольно отправилась в клетку? Мою маму вы так же поймали?

— Мара, это не так! — услышала я мягкий голос.

Олдрик прикоснулся к моему плечу, но я стряхнула его руку, словно ядовитое насекомое, и обратилась к обвинителю.

— Что бы вы там ни решили единогласно, мой голос против, и он решающий! Я не очень понимаю, как у вас тут всё устроено, но догадываюсь, что синее пламя, которое я видела — нечто вроде магического детектора лжи. Его лишь даймония может видеть? Не потому ли вы так хотели, чтобы я присоединилась к Комитету? Так вот! Если хотите, чтобы я и дальше работала детектором, вообще забудьте про гипноз!

Олдрик звонко ударил по столу правой ладонью, и следом за ним проголосовали и другие хранители. Обвинитель сузил глаза и слегка наклонился вперёд, не сводя с меня подозрительного взгляда.

— Хорошо, — прошипел он.

Я с улыбкой посмотрела на злое лицо Сигарда, ощущая радость этой маленькой победы. Хранитель молча развернулся и двинулся к своему месту, а обвинитель повернулся к Генриху и громко спросил:

— Обвиняемый готов?

— Я готов, — глухо ответил инститор, не отрывая от меня такого пристального взгляда, что я невольно поёжилась.

— Признаёте ли вы свою вину в попытке разрушить деятельность Комитета?

— Я признаю, что не раз пытался саботировать деятельность Комитета, — ответил Генрих, и сердце моё ёкнуло.

— Что же ты делаешь? — прошептала я.

Ожидаемого пламени не возникало, а я всё смотрела на инститора, ожидая синей вспышки. Я застонала: да даже если и так! Почему он не солгал? Я бы сделала вид, что пламени нет, ведь кроме меня его никто не видит… Не этого ли боялись хранители, когда голосовали за гипноз? Я заскрипела зубами: ну почему я не сообразила сразу изобразить панику от появления синего огня? Не об этом ли безмолвно просил меня инститор? Или нет? Ох, я совсем запуталась!

— Правда? — с удовольствием расхохотался Сигард и покачал головой: — Вот оно как!

Он выглядел удивлённым, и я неприязненно покосилась на хранителя. Выходит, он считал Генриха невиновным и всё равно пытался утопить? Обвинитель удовлетворённо кивнул:

— Обвиняемый признал свою вину, и даймония подтвердила правдивость его слов. — Он повернулся к Олдрику: — Ты взял на себя ответственность, и я прошу тебя привести кару в исполнение!

Я быстро посмотрела на Олдрика, но взгляд его был опущен, а кисти рук сжались в кулаки, и я услышала его тяжёлое дыхание.

— Что значит привести кару в исполнение? — взволнованно спросила я.

Олдрик тяжело поднялся и, избегая смотреть на меня, пошёл в сторону алькова, в котором стоял Генрих. Я подскочила и крикнула:

— Нет! Стойте!

Но Олдрик, не обращая на меня внимания, приблизился к возвышению, на котором лежал меч инститора. Хранители молча наблюдали за Главой Комитета, чьи руки уже легли на зеркальную поверхность выступа, где я заметила три знака: красный, синий и белый. Сердце моё заколотилось, и я ударила кулаками по столу.

— Это неправильно! — возмутилась я. — Даже если Генрих действительно саботировал работу вашего прекрасного Комитета, я его прекрасно понимаю! Этот Комитет — сборище гадов! Что хорошего в нём?

Хранители возмущённо вскочили со своих мест, закричали, и лишь Сигард, насмешливо поглядывая на меня, остался неподвижен.

— А я предлагал сделать так, чтобы ведьма вела себя прилично, — жёстко усмехнулся он.

— Внимание! — крикнул Олдрик, и все повернулись к Главе, который левой рукой поднял длинный рукав правой практически до плеча, и все увидели, как он жмёт на красный знак.

Зеркальная стена отделила обвиняемого от зала заседаний, и сердце моё ёкнуло. Это что, клетка? Келлера пленили? Но почему знак красный? Олдрик уронил руки и отвернулся.

— Заседание Комитета объявляю закрытым, — устало произнёс он.

Я оторопело смотрела, как хранители медленно отходили от стола. Зазвучал приглушённый рокот, распахнулись стеклянные двери, за которыми я заметила людей в полумасках. Я вздрогнула: именно в таких масках были те, кто преследовал Канилу в Дубовой роще! Всё оцепенение с меня как ветром сдуло. Так волколак был прав! Нападение на логово лицензировал Комитет. Я оглянулась на Сигарда, который так и не покинул своего кресла и насмешливо наблюдал за мной.

— Вот и конец, ведьма, — удовлетворённо проговорил он.

Ладони мои вспотели, а дыхание стало рваным: наверняка этот гад и стоит за нападением! Злость волной накрывала меня. Конец, говоришь? Да ещё только начало!

Жестом фокусника я выудила из кармана брюк смятый листок и, потрясая им, упрямо воскликнула:

— А я его снова открываю! — Хранители замерли, и взгляды устремились ко мне. — На повестке дня тёмные делишки вашего замечательного Комитета! И пусть они многолетней давности, это не важно. Иначе, зачем все гонялись за воспоминаниями, которые собрала моя мать, великая Кики?

Голоса мгновенно стихли, а я села и медленно, с удовольствием распрямила лист на зеркальной поверхности стола. В зал вошли инститоры, и среди тех, кто был без масок, я заметила Ханка и Джерта. Хранители торопливо приблизились ко мне и склонились над списком, едва не сталкиваясь головами. С той стороны стола к нам потянулся Степан. Полицейский покачал головой.

— О, смотрите! — воскликнул он, и я вздрогнула от издевательских ноток в его голосе. — В списке не указано ни единого хранителя! Вот так совпадение! Здесь же сплошь неугодные служащие Комитета!

Я вскинула лицо, с ненавистью наблюдая, как он устраивался на месте обвинителя. Степан закинул ноги на зеркальный стол, и лицо полицейского расплылось в широкой ухмылке, а длинная чёрная чёлка упала на сощуренные глаза. Сигард же равнодушно смотрел на несостоявшегося инститора.

— А что же значат прочерки, Лихо? — удивлённо воскликнул Джерт, и я подскочила, с подозрением воззрившись на его невозмутимое лицо. Сероглазый инститор уселся прямо на стол, между креслами Степана и Сигарда, а его длинный палец заскользил по кривым рукописным строчкам: — Неужели… этих устранили?

Степан откинулся на спинку зеркального трона и расхохотался:

— Ты невероятно догадлив, дружище!

— Вот так-то Комитет и сохранял порядок? — ахнул Джерт и хитро покосился на Сигарда: — Устраняя не ведьм, творящих противозаконие, а уничтожая слишком честных инститоров и неугодных служащих Комитета?

Сигард вдруг подскочил и схватил инститора за грудки.

— Замолкни, щенок! Не то…

— Не то? — Джерт широко распахнул глаза: — Что?! Что ты сделаешь со мной, папочка? — Он мрачно скривился, и пальцы Сигарда разжались, хранитель отшатнулся, уронив руки. Лицо его вытянулось. — Ещё раз поверишь своему доброму другу, чтобы он лишил тебя памяти о родном сыне и о любимой женщине? Мёртвой любимой женщине! Ещё раз позволишь мне расти сиротой, сходя с ума от непонятно откуда свалившихся странных способностей? Что ты мне ещё сделаешь?!

В конце Джерт сорвался на крик. Я изумлённо смотрела, как некогда красивое лицо стало почти неузнаваемым от ненависти. Сигард медленно опустился в холодное зеркальное кресло.

— Джерт, — тихо произнёс Олдрик. — Всё это сделано для твоего же блага…

— Блага?! — взвыл Джерт и мрачно расхохотался. Он оттолкнулся и проехался по зеркальной поверхности стола, спрыгнув рядом со мной, а я вдруг ощутила на шее его мёртвую хватку. — Тогда я отплачу и тебе благом, надменный старик! Ты ведь знаешь, что мы помолвлены с твоей дочерью? Уж я постараюсь устроить из её жизни кромешный ад!

Я хватала ртом воздух, не понимая, что мешает мне дышать: пальцы Джерта ли на шее или жуткие слова инститора. Олдрик, избегая смотреть на меня, тяжело опёрся о зеркальный выступ с уликой и кнопками.

— Ты ошибаешься, — произнёс он. — Мара не моя дочь…

Я вывернулась и изо всех сил наступила Джерту на ногу, тот взвыл. Ощутив свободу, я бросилась к Олдрику:

— Эй!

Хранитель вздрогнул, спина его распрямилась, и Олдрик едва заметно повернулся, а я остолбенела, ощутив обжигающую боль от настигнувшего меня ощущения из старого сна… Нет! Из воспоминания, которое отобрала у меня мать. Задыхаясь от своей догадки, я прошептала:

— Не может быть! В тот день, когда Сигард лишился воспоминаний… Там, за дверью… это был ты?!

Олдрик вздрогнул, а рядом со мной снова возник Джерт, и я ощутила на талии его руку.

— Значит, великая Кики забрала воспоминания моего отца по приказу Главы Комитета? Бинго! Похоже, у нас есть свидетель незаконного воздействия. Мара не только услужливо предоставила нам список жертв, но и сама была жертвой. — Он склонился к моему уху и прошептал: — Тебе тоже несладко пришлось… Не переживай! Не все такие сволочи, как Олдрик. Меня вот спасла добрая сестричка, которая даже не подозревала, что у неё есть брат. А я потихоньку учился у Аноли пользоваться своим даром и просматривал с её помощью многие интересные воспоминания… Правда, бедняжка недавно лишилась девственности, что положило конец как нашим занятиям, так и её перспективам в карьере. Увы, женщинам в нашем роду жутко не повезло! Зато тебе повезло, я буду твоим мужем и следующей красной птицей иллюзий Комитета! — громче добавил он, обводя хитрым взглядом напряжённые фигуры хранителей.

— Нового Комитета, — добавил Степан, водружая на стол сумку, которую я отдала на хранение Забаве. — Главой которого стану я! Так что снисхождения не ждите, я ещё помню, кто не позволил мне пройти испытание…

Перед глазами у меня всё поплыло: неужели и русалка предала меня? Я хлопнула себя по лбу: она же влюблена в полицейского! Как я могла не подумать об этом, когда рассказывала об истинной сущности Лихо? Конечно, женщина предпочтёт любимого мужчину подруге… Да плевать на них! Я откинула руку Джерта и бросилась к Олдрику.

— Умоляю, отпусти Генриха! — вскричала я, хватая рукав его красной хламиды. — Пока всё не стало ещё хуже! Он в зеркальной клетке? Мне всё равно: я буду даймонией, буду сидеть в подвале, даже замуж выйду… за этого! Да что угодно! Убери то зеркало!..

— Он уже мёртв, любовь моя! — весело заявил Джерт, и сердце моё, казалось, остановилось. Джерт вальяжно приблизился, бесцеремонно оттолкнул Олдрика от выступа и постучал пальцем по кнопке с красным знаком: — Видишь это? Включает истинный синий огонь! Изобретение твоей великой и ужасной мамочки, между прочим.

Я застонала и покачнулась, рукав выскользнул из моих ослабевших пальцев. Олдрик было бросился ко мне, но его оттеснили фигуры инститоров в полумасках, а в руках их заблестели короткие мечи. Вперёд выступил Ханк, и вид у него был крайне уверенный.

— Улики, предоставленные Джертом и Штефаном, позволяют лишить всех хранителей статуса! Крамор изберёт новых хранителей, а вас ждёт суд обновлённого Комитета. Прошу сдаться добровольно…

— А я против, — снова услышала издевательский тон Джерта, и его рука легла мне на плечи, помогая устоять на ногах. — Прошу тебя, Олдрик: сопротивляйся! Как всегда сопротивлялся тому, чтобы отдать кому-то место Главы. Сопротивляйся, и я прирежу тебя, как собаку, за твою подлость…

— Подлость? — возмущённо перебил его Олдрик. — Выбирай слова, инститор!

— Выбирать слова? — рассмеялся Джерт. — Хорошо. Мара, детка, какое ещё слово подходит? Разве не подло забрать предсмертные воспоминания женщины, которая хотела отомстить за любимого! Не подло лишать человека двадцати лет жизни?

Мне стало ещё хуже. Спорить больше не хотелось, хотелось лечь и умереть. Я передёрнула плечами, пытаясь стряхнуть руки Джерта, и яростно закричала:

— Да это не Кики… Это я! Я лишила памяти Сигарда!

— Правда? — удивился Джерт, и взгляд его стал колючим, а пальцы на моём плече сжались так, что я невольно вскрикнула: — Неужели, это была ты? Сколько же тебе было тогда? Год? Два? Как бы ты могла проделать такое? Даже не смешно!

Сигард тихо произнёс:

— Не повод для смеха, Джерт, — тихо произнёс Сигард, и Олдрик резко развернулся к другу: — Это действительно была маленькая девочка.

Джерт изумлённо посмотрела на меня:

— Так это была ты?! — Он зло расхохотался. — Да твой отец ещё хуже, чем я мог представить! Для того чтобы сохранить место Главы Комитета, он использовал не только ведьму, но и её маленькую дочурку. Я действительно плохо подбираю слова, ибо «подлость» — слишком мягкое слово для такого поступка. Теперь мне даже трудно придумать достойную месть…

Олдрик дёрнулся было, но рука Ханка легла ему на грудь, останавливая.

— Не трогай её! — прорычал Глава Комитета.

— Боюсь, не получится, — холодно улыбнулся Джерт и подмигнул мне: — Она же моя невеста! Как только я приму статус хранителя и займу место Главы Комитета, я буду трогать её, сколько и когда захочу!

— Прости, друг! — встрепенулся Степан, убирая свои ноги со стола. — Ты же обещал это место мне, а сам хотел стать красной птицей иллюзий…

— Прости, друг, — в тон ему ответил Джерт и кивнул на Сигарда. — Я решил не менять красную птицу, так что не суди меня строго, я сам займу вакантное место Главы… Ты же не думал, что на такую должность выберут человека, который даже не смог пройти испытание на инститора?

Сигард поднялся и, приближаясь к сыну, саркастично посмотрел на Степана:

— Джерт прав, — проговорил он. — Глава должен быть опытным инститором, и к тому же пользоваться силой даймонии. Только тогда Комитет станет сильнее! Мой сын — лучшая кандидатура для этой должности.

Лицо Степана побелело, кулаки сжались, а взгляд устремился к Джерту.

— Ты что, за моей спиной сговорился с Сигардом? — вскочил он.

Джерт пожал плечами:

— Зачем же мне сговариваться с собственным отцом? Он и так на моей стороне… хотя бы из чувства вины. Я немного сомневался, будет ли он претендовать сам на место Главы, но, к счастью, Сигард благоразумен.

— Решил предать меня? — угрюмо спросил Степан.

— Предательства — это по твоей части, — улыбнулся Джерт и взглядом показал на меч инститора: — Я же в курсе, кто подбросил меч Генриха в логово волколаков…

Степан мягким кошачьим шагом приблизился к мечу, и длинные пальцы его осторожно прикоснулись к холодному лезвию.

— Решил сделать из меня козла отпущения? — понимающе усмехнулся полицейский. — Вот только я не стану признаваться в том, чего не совершал…

— Знаю, — спокойно ответил Джерт и резко толкнул Степана.

Тот покачнулся и, чтобы устоять, опёрся рукой на рукоять меча, и в тот же миг один из инститоров в полумаске вонзил Степану в живот свой меч. Полицейский на миг замер, а потом его тело рухнуло на пол.

Джерт встряхнул меня за плечи.

— Это мой подарок тебе, Мара, — проговорил он. — Лихо предал Генриха и понёс за это наказание.

Я опустила взгляд на поверженного предателя, но даже не ощутила удовлетворения от свершившегося правосудия. Сердце моё беспрестанно ныло, отчаяние сжимало горло и хотелось только одного — умереть, чтобы прекратить эту агонию. Какая разница, кто виноват? Мне всё равно, кому достанется власть Комитета. Это всё Генриха к жизни не вернёт…

— Мара, — прошептал Степан, прижимая руку к окровавленному животу, и я вяло посмотрела на умирающего полицейского, сквозь слёзы едва различая его черты. — Помни, о чём я тебе говорил: Кики работала на Комитет добровольно, никто не смог бы её заставить. Ты тоже даймония, не позволяй поступать так с собой, выпусти свою силу!

Но я лишь опустила голову, не в силах и руки поднять. Какая сила? Я была слаба, как новорожденный котёнок.

— Ошибаешься, Лихо, — холодно произнёс Джерт, наблюдая, как бывший друг истекает кровью. — Кики не работала на Комитет, она создала его. Но вот беда, её возлюбленному Олдрику было мало места Главы, он захотел больше власти, вот старик и подставил ведьму…

— Это неправда! — громко сказал Олдрик. — Я готов подтвердить это в алькове правды! Мара увидит…

Джерт отрицательно покачал головой.

— Я уверен, вы знаете, как обмануть альков. У меня есть идея лучше, — равнодушно произнёс он и повернулся ко мне: — Мара, золотко, очнись на минутку! Где то воспоминание, которое ты забрала у моего отца? Я уверен, что оно сейчас при тебе… Ты же пошла ва-банк, когда ступила на порог Комитета! Хочешь узнать, почему Генрих так ненавидел ведьм? Хочешь узнать, что за монстр живёт в тебе? Я тебе покажу…

Олдрик зарычал:

— Нет! — и шагнул к Джерту, но хранители схватили его за руки.

— Смотри, как забеспокоился, — ухмыльнулся Джерт. — Я был прав: Олдрик не хочет, чтобы ты узнала правду!

— Это опасно! — горячо возразил Олдрик. — Вспомни, что стало с Сигардом, когда…

— Когда он вмешался в ритуал Аноли? — перебил его Джерт. — Это не удивительно, так могло быть с любым воспоминанием. Мара, не тяни! А то я передумаю, и ты никогда этого не узнаешь…

Я дрожащими пальцами выудила из кармана фиолетовый кулон и раскрыла ладонь. Сероглазый инститор подцепил тонкую цепочку указательным пальцем так, что сосуд покачнулся у моего лица. Воспоминание мгновенно накрыло меня, и я забыла, как дышать, а сердце забилось так, что, казалось, сейчас не выдержит и остановится навсегда. Да лучше бы так оно и случилось.

Я ощутила себя лежащей, спину мою холодил пол, а пальцы нервно скребли зеркальную поверхность. На мне сидел красный от натуги Джерт и упирался мне в грудь. Через пару мгновений в теле проснулась боль, и я поняла, что инститор делает мне непрямой массаж сердца.

— Я предупреждал! — рычал Олдрик, пытаясь прорвать плотный ряд инститоров. — Ты убить её захотел?

— Разумеется, нет, старый идиот! — сквозь зубы прошипел Джерт, отсчитывая нажатия. — Ведьма ещё нужна мне!

Он вдруг резко наклонился и зажал мне нос. В следующее мгновение я вцепилась инститору в голову, сопротивляясь соприкосновению наших губ, и сила даймонии заструилась по моим запястьям.

— Мара, остановись! — закричал Олдрик.

Я лишь удовлетворённо улыбнулась:

— Зачем? Я же монстр!

Теперь я знала, что контроль инститора может защитить его от меня примерно так же, как лист бумаги от ножа. Миг, и глаза Джерта стали пусты, лицо побелело, а на щеках проступили голубоватые жилки. Было приятно обирать его жизнь! Медленно, капля за каплей…

— Айка, не смей! — закричал Олдрик, и я испуганно вздрогнула и машинально отдёрнула руки.

Бесчувственное тело Джерта рухнуло на зеркальный пол. Я вскочила, понимая, что Олдрик произнёс мамину фразу, которой та всегда одёргивала меня. Это, словно рефлекс, сработало и сейчас. Обернулась к Главе, и инститоры, удерживающие его, невольно отшатнулись, явно испугавшись моего взгляда. Да я сама, поймав его в отражении, застыла от ужаса. Хранитель же, ощутив свободу, схватил меч Генриха и, ловко орудуя им, пробился ко мне, рывком притянув к себе, прыгнул со мной во второй зеркальный альков.

— Ведьма ещё нужна вам? — спросил он у Сигарда, который присел на корточки рядом с бесчувственным сыном. — У меня есть условие…

— Забыл? — перебил его Сигард. Он поднялся и, приближаясь к выступу, на котором лежала улика, отрицательно покачал головой: — Я всегда утверждал, что ведьм нужно жечь!

Он быстро коснулся алого знака, и от зала, наполненного людьми, нас отрезала стеклянная стена. Я безвольно повисла на руке Олдрика, а из груди вырвался вздох облегчения.

— Ну вот, наконец, и смерть, — немеющими губами прошептала я.

* * *

— Ты сломала мне жизнь, ведьма! Пришло время расплаты.

Зеленоглазая ведьма не отвела взгляда, и только губы её сжались, а лицо побелело.

— Мейка, ты знаешь, что у меня не было выбора, — сквозь зубы проговорила она.

— Выбор есть всегда, — жёстко проговорила Мейка. — Зря ты не сделала со мной то же самое, что и с Сигардом. — Она усмехнулась: — Пожалела меня? Да лучше бы убила! Сигард был единственным, ради кого мне хотелось жить… Ты хоть понимаешь, что я чувствую, когда вижу в его глазах лишь холод и отчуждение? Ты тварь, Кики!

— Говоришь так, словно ты лучше меня, — гадливо скривилась Кики. — Ты же вышла замуж за Келлера, лишь бы попасть в Крамор! Хотя любила Сигарда…

— Сигард уже был женат, — закричала Мейка. — У меня не было выбора!

— Сама же говорила, — хмыкнула Кики. — Выбор есть всегда.

— И я выбираю месть, — хищно скривилась Мейка.

Кики устало вздохнула и потёрла опухшие от недосыпания веки.

— Ты же знаешь, что ничего не сможешь мне сделать, — тихо проговорила она. — А если попытаешься, то тебя изгонят из Крамора. И все твои усилия станут бесполезными.

Мейка приблизилась и с кривой усмешкой заглянула в глаза ведьме.

— Ничего не могу тебе сделать? — прошипела она. — Ошибаешься, Кики! Уже смогла! Прямо сейчас твоя драгоценная дочь покидает Крамор. — Кики покачнулась, лицо её посерело, а Мейка мрачно расхохоталась: — Ты никогда больше не увидишь её. Но не переживай, компания у малышки замечательная! О, я обещаю, Кики, твоей доченьке будет совсем нескучно с инкубом…

Кики отшатнулась, и рот её раскрылся в безмолвном крике, а глаза расширились от ужаса. Мейка засмеялась, не отрывая торжествующего взгляда от взбешённой ведьмы. Рыжие волосы Кики зашевелились, словно вокруг неё внезапно возник вихрь, а по запястьям заструилась сила даймонии, и инститорша тут же подавилась своим смехом. Она попыталась сопротивляться, но кожа её почти посинела, а вокруг глаз выступили голубые жилки. Мейка, прижимая ладони к своей голове, кричала от боли, а потемневшие глаза Кики излучали лишь ненависть.

Дверь распахнулась, и в комнату ворвался мужчина, он тут же метнулся к инститорше:

— Мейка!

— Келлер, — закричала она. — Ведьма напала на меня. Убей её! Скорее!

Руки Келлера взметнулись, и лицо ведьмы перекосилось от болезненной злобы. Она развернулась к инститору, и волна силы даймонии приподняла её тело над полом. Пространство заколыхалось, и от Кики в сторону Келлера устремился вихрь. Он, сметая всё на своём пути, настиг охотника, и его тело разлетелось на куски, а по полу растеклись лужи крови.

В сторону Кики полетели голубые искры. Мейка, воспользовавшись тем, что ведьма отвлеклась на её мужа, выпустила синее пламя, и оно уже пожирало рыжие волосы даймонии.

Кики бросилась к инститорше и вцепилась в её шею. Мейка, задыхаясь, с трудом приподняла свою руку, и взгляд охотницы скользнул по вздувшимся венам на ней. Жизнь медленно затухала, и Кики разжала пальцы, втягивая силу даймонии. Синий огонь уже испепелил её роскошные волосы и разливался по чернеющей коже. Кики быстро прислонила ладонь к глазам умирающей, а второй рукой сжала кулон-амфору на своей груди.

— Ненавижу, — прошептала Мейка, и охваченная пламенем ведьма исчезла во тьме забвения.