Глава 14

Неделя, прошедшая после разговора в библиотеке, пролетела для Мари в странном, приподнятом состоянии духа. Она по-прежнему выполняла свои обязанности: помогала Агате в оранжерее, вела «Тайные хроники», составляла списки книг для чтения вслух. Но теперь каждое её утро начиналось с мысли: «А увижу ли я его сегодня?», а каждый вечер заканчивался тихим разочарованием, если их пути не пересекались.

Элиан, впрочем, не избегал её, но и не искал встреч. Несколько раз они сталкивались в коридорах, обмениваясь короткими, вежливыми фразами. Однажды он даже спросил, добралась ли она до сборника стихов менестрелей, и, услышав утвердительный ответ, коротко кивнул с довольным видом. Но дальше этого дело не шло. Он снова погрузился в свои дела, в свои бесконечные отчёты, встречи с управляющим, поездки в дальние поместья. Замок жил своей размеренной жизнью, и граф был его невидимым сердцем, бьющимся где-то в глубине, недосягаемом для посторонних.

Но судьба, как известно, любит подкидывать сюрпризы именно тогда, когда их меньше всего ждёшь.

В тот день Агата была особенно взбудоражена. Она получила посылку от своего корреспондента из далёкого мира — редкий экземпляр хищного растения, которое, по её словам, «цветёт раз в сто лет и пахнет жареным луком». Вся оранжерея была перевёрнута вверх дном в поисках идеального места для новоприбывшего. Агата металась между горшками, кричала на садовников, и в конце концов послала Мари в западную башню за специальным справочником по уходу за редкими видами, который, по её уверению, «Элиан утащил в свою мастерскую и забыл вернуть уже полгода назад».

— Стучи громко, — напутствовала она Мари. — Он там иногда засыпает над своими чертежами. И не обращай внимания на беспорядок — у гениев всегда бардак. Хотя какой из него гений… Он же просто рисует свои игрушки.

Мари не придала значения последним словам тётушки. Она поднялась по узкой винтовой лестнице западной башни, той самой, где они однажды встретились. С каждым шагом воздух становился суше и теплее. Пахло бумагой, чернилами и ещё чем-то неуловимым — возможно, красками или лаком.

Дверь в мастерскую была приоткрыта. Мари постучала — тишина. Постучала громче — никакого ответа. Осторожно толкнув дверь, она заглянула внутрь и замерла на пороге, поражённая открывшимся зрелищем.

Это была не просто мастерская. Это была лаборатория художника и учёного одновременно. В центре комнаты стоял большой дубовый стол, заваленный свитками, тетрадями, перьями, баночками с красками и какими-то тонкими инструментами, похожими на хирургические. Вдоль стен тянулись стеллажи с книгами — не чета библиотечным, а специальные, по энтомологии, ботанике, зоологии. На полках, в стеклянных ящиках, хранились… бабочки. Но не приколотые булавками, как в обычных коллекциях, а бережно зарисованные на отдельных листах, вставленных в рамки под стекло. Рисунки были настолько точными и живыми, что казалось, бабочки вот-вот вспорхнут и улетят.

Мари медленно вошла, забыв о цели своего визита. Она подошла к ближайшему стеллажу и замерла перед одним из рисунков. На нём была изображена ночная бабочка невероятной красоты — с крыльями цвета тёмного бархата, на которых мерцали золотые искры, словно звёзды на ночном небе. Каждая чешуйка, каждая жилка были прорисованы с такой тщательностью, с такой любовью, что дух захватывало.

— «Нимфа тёмная, или Звездокрыл», — прочитала она подпись под рисунком. — «Обитает в сумеречных лесах Феариона. Редка, активна только в полнолуние. Питается нектаром светящихся орхидей».

Рядом стояла стопка аккуратно исписанных листов — судя по всему, часть какого-то трактата. Мари не удержалась и заглянула в рукопись. Почерк был мелким, чётким, но в нём чувствовалась рука учёного, привыкшего к точности. «…Таким образом, можно предположить, что миграции Звездокрылов связаны не столько с температурными изменениями, сколько с фазами луны, что подтверждается наблюдениями, проведёнными в трёх различных мирах…»

— Это частная мастерская, мисс Локвуд.

Голос Элиана раздался за её спиной так неожиданно, что Мари подпрыгнула на месте, едва не выронив листы. Она резко обернулась и увидела графа, стоящего в дверях. Его лицо было непроницаемо, но в серых глазах мелькнуло что-то странное — не гнев, а скорее растерянность человека, застигнутого врасплох в своей самой уязвимой тайне.

— Я… простите, милорд, — выпалила Мари, чувствуя, как жар заливает щёки. — Леди Агата послала меня за книгой. Я стучала, но никто не ответил. Дверь была открыта, и я… я не удержалась. Простите, я не должна была…

Она попыталась положить листы на место, но руки её дрожали, и один из них выскользнул, планируя на пол. Элиан сделал шаг вперёд и поднял его прежде, чем она успела нагнуться. На мгновение их пальцы почти соприкоснулись, и Мари почувствовала его тепло.

Наступила тишина. Элиан смотрел на рисунок в своих руках, потом перевёл взгляд на Мари. Его лицо постепенно теряло напряжённое выражение, сменяясь чем-то другим — возможно, смирением.

— Вы умеете читать научные тексты? — спросил он тихо, и в его голосе не было прежней ледяной формальности. Только усталое любопытство.

— Я… да, — ответила Мари, всё ещё не в силах унять дрожь. — То, что я успела прочесть, показалось мне очень… точным. И красивым. Особенно описание ночного полёта.

Элиан провёл рукой по лицу, словно пытаясь стереть с него все эмоции. Потом неожиданно опустился на стоящий рядом стул и кивнул на другой, у стены.

— Садитесь, мисс Локвуд. Раз уж вы здесь, — он сделал паузу, и в его голосе прозвучала горькая ирония, — можете лицезреть тайную жизнь графа Кэрвиджа. Не того, что разбирает отчёты и выслушивает жалобы арендаторов, а того, что предпочёл бы провести всю жизнь в лесах с блокнотом и кистью.

Мари осторожно присела на краешек стула. Она не могла поверить в происходящее. Граф, такой замкнутый, такой недосягаемый, сам пригласил её разделить его тайну.

— Это всё ваши работы? — спросила она, обводя рукой мастерскую.

— Да, — коротко ответил он. — Началось как детское увлечение. Мой отец, когда был ещё здоров, брал меня с собой в поездки по владениям. Я ловил бабочек, сажал в банки, а потом пытался их зарисовать. Отец смеялся, говорил, что из меня выйдет плохой охотник, но хороший художник. — Он помолчал, и на его лицо легла тень воспоминаний. — После его смерти я… не мог заниматься этим открыто. Граф, рисующий бабочек — это слишком легкомысленно. Не подобает статусу.

— Но вы продолжали, — тихо сказала Мари. — И, судя по всему, достигли в этом совершенства.

— Тайком, — усмехнулся Элиан. — По ночам. В поездках. Когда никто не видит. Я изучил десятки видов, описал их повадки, места обитания, сезонные миграции. — Он подошёл к столу и взял в руки толстую тетрадь в кожаном переплёте. — Здесь собраны мои наблюдения за двенадцать лет. Это… это моя настоящая жизнь, мисс Локвуд. Всё остальное — лишь обязанность.

Он протянул тетрадь Мари. Та приняла её с благоговением, как принимают священную реликвию. Осторожно открыла. Страницы были исписаны тем же аккуратным почерком, но рисунки… рисунки были выше всяких похвал. Бабочки всех цветов и размеров порхали на страницах, застывшие в вечном полёте, запечатлённые рукой влюблённого художника.

— Это не просто коллекция, — прошептала Мари. — Это… это любовь. Вы пишете о них так, словно они ваши друзья.

Элиан смотрел на неё с удивлением, смешанным с чем-то похожим на благодарность. Она не смеялась, не спрашивала, зачем графу такая ерунда. Она понимала.

— Никто никогда этого не видел, — сказал он тихо. — Кроме вас. И, возможно, одного человека, которому я доверял когда-то.

— Бастиан Франст? — вырвалось у Мари, и она тут же прикусила язык.

Элиан поднял бровь.

— Откуда вы знаете?

— Он… он упоминал, что помогал вам с какой-то безделушкой, — быстро нашлась Мари, следуя легенде. — И говорил, что вы человек… увлечённый. Скрытно, но увлечённый.

— Франст, — Элиан покачал головой. — Удивительный человек. Он единственный, кому я показал свои ранние рисунки, когда мы случайно встретились в Феарионе. Он тогда искал какой-то артефакт, а я зарисовывал бабочек. Вместо того чтобы высмеять, он спросил, не нужна ли мне помощь в каталогизации. — В голосе Элиана прозвучала редкая нота тепла. — Но потом его дела увели его далеко. А я… я так и остался с этими тетрадями наедине.

Мари почувствовала, как в груди разливается тепло. Бастиан, этот колючий скептик, оказывается, был другом этого одинокого человека задолго до того, как она появилась в их жизнях. Связи судьбы были причудливее, чем она думала.

— А псевдоним? — спросила она, кивая на стопку рукописей. — Вы публикуете свои труды? Под вымышленным именем?

Элиан усмехнулся, на этот раз более открыто, и эта усмешка сделала его лицо почти молодым, почти беззащитным.

— Вы проницательны, мисс Локвуд. Да, несколько трактатов были опубликованы в научных журналах под именем Элиан Вернер. «Вернер» — девичья фамилия моей матери. Никто не связывает скромного натуралиста с графом Кэрвиджем.

— Я читала одну из ваших работ, — вдруг сказала Мари, и её собственные слова удивили её саму. — В библиотеке. «О сумеречных видах чешуекрылых Феариона». Я тогда подумала, что автор — человек с душой поэта и глазом художника. Я не знала, что это вы.

Элиан смотрел на неё так, словно видел впервые. В его серых глазах отражалось что-то сложное: удивление, радость, недоверие.

— Вы… вы действительно читали это? — спросил он тихо.

— Да. И помню до сих пор: «Нимфа тёмная — дитя лунного света и лесной тишины. В её полёте есть та печальная грация, что свойственна всему прекрасному и быстротечному». Это было так… неожиданно для научного трактата.

Элиан опустился на стул напротив неё и закрыл лицо руками. На мгновение Мари испугалась, что перешла границу, но когда он поднял голову, в его глазах блестели слёзы. Не от горя — от облегчения.

— Вы не представляете, — сказал он хрипло, — как много для меня значат ваши слова. Все эти годы я думал, что моя работа никому не нужна. Что это лишь чудачество, стыдливое увлечение, не достойное графа. А вы… вы прочитали. И запомнили. И поняли.

Мари сидела, не в силах пошевелиться. Перед ней был не граф, не хозяин замка, не суровый мужчина в доспехах долга. Перед ней был человек. Ранимый, страстный, одинокий, который всю жизнь прятал свою настоящую душу под маской. И эта душа сейчас смотрела на неё из серых глаз с такой доверчивой надеждой, что сердце Мари готово было разорваться.

— Ваша работа прекрасна, — просто сказала она. — И я рада, что вы позволили мне её увидеть.

Элиан молчал долгую минуту. Потом встал, подошёл к окну и посмотрел на заходящее солнце, заливающее багрянцем вересковые пустоши.

— Мисс Локвуд, — сказал он, не оборачиваясь. — Вы не обязаны отвечать, если не хотите. Но… кто вы на самом деле? Девушки из провинции, даже хорошо образованные, не читают трактатов по энтомологии. Они не цитируют наизусть мои собственные тексты. И у них не бывает таких… таких глаз, как у вас.

Сердце Мари замерло, а потом забилось с бешеной скоростью. Он спрашивал. Он видел. Он давал ей шанс сказать правду. Но могла ли она рискнуть?

— Милорд, — начала она медленно, — я… я не лгала вам о главном. Я та, кто нуждается в убежище. Та, кто хочет начать новую жизнь. Моё прошлое… оно сложное. И однажды, возможно, я расскажу вам всю правду. Но не сейчас. Сейчас я просто благодарна вам и леди Агате за то, что вы дали мне шанс.

Элиан обернулся. Его лицо было спокойным, но в глазах читалась глубокая задумчивость.

— Хорошо, — сказал он просто. — Я не буду настаивать. Но знайте, мисс Локвуд… Мари… — он впервые назвал её по имени, и это прозвучало как признание. — Я тоже умею ждать. И ценить тех, кто понимает меня без слов.

Он подошёл к столу, взял один из рисунков — ту самую нимфу тёмную — и протянул ей.

— Возьмите. В знак… благодарности за то, что выслушали старика.

Мари приняла рисунок, чувствуя, как тонкий пергамент вибрирует в её руках.

— Я буду беречь его, — прошептала она.

В этот момент снизу донёсся голос Агаты, зовущей Мари с требованием немедленно вернуть книгу, иначе «саундервия умрёт с голоду и съест мою любимую шляпу». Магический момент был нарушен, но его отголоски остались в воздухе, в дрожи пальцев, в сердцебиении.

— Идите, — мягко сказал Элиан. — Тётушка не прощает задержек с кормёжкой своих хищников. А книгу… я пришлю с лакеем.

Мари выскользнула из мастерской, сжимая в руках драгоценный рисунок. Спускаясь по винтовой лестнице, она чувствовала, что мир изменился. Она больше не была просто компаньонкой, а он — просто графом. Они стали друг для друга людьми, разделившими самое сокровенное. И алая нить над её головой, если бы Эмма могла её видеть сейчас, сияла бы ярче тысячи звёзд.

Вечером, лёжа в своей комнате и рассматривая при свете свечи рисунок ночной бабочки, Мари поняла, что влюбляется. Не в графа, не в титул, не в богатство. А в человека с душой художника, который рисовал лунный свет на крыльях и писал научные трактаты, полные поэзии. И это чувство было самым страшным и самым прекрасным из всего, что ей довелось испытать.