Глава 15

Неделя после открытия в мастерской пролетела для Мари в состоянии странной эйфории, смешанной с глухой тревогой. С одной стороны, каждый день приносил новые, осторожные шаги навстречу друг другу. Элиан теперь не просто кивал при встрече — он останавливался, спрашивал о её чтении, иногда делился наблюдениями о новых видах бабочек, замеченных в парке. Однажды он принёс в библиотеку свежий номер научного журнала, где была опубликована его новая статья под псевдонимом, и, сделав вид, что ищет что-то на полках, небрежно положил его на столик, где обычно сидела Мари. Она поняла намёк и прочла статью от корки до корки, а на следующий день осторожно заметила, что теория о влиянии фаз луны на миграции подтверждается и другими исследователями. В его глазах мелькнула та самая тёплая искра, которую она уже научилась ценить.

Но с другой стороны, Мари разрывалась от необходимости хранить тайну. Ей отчаянно хотелось поделиться своими переживаниями, рассказать кому-то, что происходит между ней и графом, услышать совет, подтверждение, что она не сходит с ума. И самым логичным, самым безопасным адресатом была Эмма. Но как организовать встречу? Дом-странник мог находиться сейчас где угодно, а покинуть поместье без объяснения причин было невозможно.

Спасение пришло оттуда, откуда Мари меньше всего его ждала — от Агаты. В пятницу утром тётушка, как обычно ворвавшись в комнату Мари с криком «Саундервия объявила голодовку!», вдруг замерла на пороге и прищурилась.

— Дитя, у тебя такой вид, будто ты хочешь сбежать, но не знаешь куда, — заявила она безапелляционно. — Или я ошибаюсь?

Мари, которая как раз с тоской смотрела в окно на дальние холмы, вздрогнула.

— Я… нет, леди Агата, просто задумалась.

— Врёшь, — отрезала старушка. — И врёшь плохо. У тебя на лице написано: «Мне нужно срочно увидеть одного человека, но я не знаю как». Так?

Мари поняла, что спорить бесполезно. Агата видела людей насквозь, особенно когда дело касалось эмоций.

— Есть одна… подруга, — осторожно сказала она. — В Валемаре. Я бы хотела с ней повидаться, но не знаю, как отпроситься.

— Подруга? — Агата хитро прищурилась. — Не подруга, а та самая женщина из агентства? Рыжая, с зелёными глазами, которая умеет видеть то, что другие не видят?

У Мари перехватило дыхание. Откуда Агата могла знать об Эмме? Она никогда не упоминала «Купидон» в разговорах с тётушкой.

— Бастиан Франст, когда рекомендовал тебя, вскользь упомянул, что ты некоторое время жила в очень необычном месте, — пояснила Агата, наслаждаясь произведённым эффектом. — А я, дитя моё, умею слушать не только слова, но и паузы между ними. И потом, — она понизила голос до заговорщического шёпота, — я сама когда-то была молодой и нуждалась в советах той, кто видит судьбу. Не спрашивай, как это было — давно и неправда. Но я знаю, о чём говорю. Тебе нужно с ней встретиться. И я тебе помогу.

— Но как? — выдохнула Мари. — Замок, слуги, граф…

— Граф, — перебила Агата, — завтра с утра уезжает в южные поместья на два дня. Инспекция скота и прочая тоска. Я скажу, что отправляю тебя в Валемар за редкими семенами для моей коллекции — у меня там есть поставщик, которого знает вся прислуга. Дам тебе экипаж и провожатого. Никто и не подумает, что ты едешь не за семенами, а к подруге. Устраивает?

Мари смотрела на неё с обожанием и благодарностью. Эта эксцентричная, мудрая женщина становилась для ней не просто работодателем, а настоящим ангелом-хранителем.

— Леди Агата, я не знаю, как вас благодарить…

— А ты не благодари, — отмахнулась та. — Ты потом расскажешь мне всё, что узнаешь. Я обожаю хорошие истории. А ваша с моим племянником — это, чувствую, будет история на века.

— Но между нами ничего… — начала Мари.

— Пока ничего, — снова перебила Агата, поднимая палец. — Но будет. Я в вашем возрасте уже трёх женихов с ума свела. Зрение у меня на такие вещи острое. А теперь собирайся. Завтра рано утром выезжаем.

***

Валемар встретил Мари привычной серой моросью и звоном колокольчиков на той самой улочке. Экипаж остановился у дома с круглым окном, и Мари, едва дождавшись, пока кучер отъедет к местной таверне, постучала в дверь условным стуком — три коротких, два длинных, как учил Саруг.

Дверь распахнулась почти мгновенно. На пороге стояла Эмма — растрёпанная, с пером в руке и с таким сияющим лицом, будто ждала этого стука всю жизнь.

— Мари! — воскликнула она и тут же втащила подругу внутрь, захлопывая дверь. — Я знала, что ты придёшь. Саруг! Она здесь!

Из кухни вылетел гном, размахивая полотенцем, и, не говоря ни слова, заключил Мари в медвежьи объятия, от которых запахло мукой, корицей и чем-то родным до слёз.

— Жива, цела, не похудела даже, — бормотал он, ощупывая её плечи. — Ага, тётушка кормит хорошо. И не бледная, румянец есть. Хорошо.

Мари смеялась и плакала одновременно, чувствуя, как спадает напряжение последних недель. Здесь, в этом уютном, пахнущем домом пространстве, она снова становилась собой — не компаньонкой, не притворщицей, а просто Мари, девочкой, которую любят и ждут.

Через полчаса, когда первые восторги встречи улеглись, они сидели в гостиной у камина. Саруг, ворча, что «женские секреты ему ни к чему», удалился на кухню, но перед этим поставил на столик целый поднос с пирожками, печеньем и кувшином горячего шоколада. Эмма и Мари остались вдвоём.

— Рассказывай, — потребовала Эмма, пододвигаясь ближе и впиваясь в подругу взглядом своих зелёных глаз. — Всё. С самого начала. И не пропускай деталей.

Мари начала рассказывать. Сначала сбивчиво, потом всё более увлечённо. Она описывала замок, Агату, её оранжерею, библиотеку. Говорила о своих наблюдениях за Элианом, о том, как он заботится о людях и лошадях, о его скрытой доброте под маской суровости. Рассказала о разговоре в библиотеке, о книгах, о том, как он впервые улыбнулся — по-настоящему, не той тенью улыбки, что раньше.

Эмма слушала, не перебивая, но Мари видела, как её взгляд то и дело устремляется куда-то в пространство над её плечом. Она смотрела на нить.

— А потом… — Мари запнулась, чувствуя, как щёки заливает краска. — Потом я случайно попала в его мастерскую. Элиан… он коллекционирует бабочек. Не убивает, а рисует. И пишет научные труды под псевдонимом. Я нашла его рукописи, рисунки… Эмма, это не просто хобби, это его душа. Он показал мне свои тетради. Доверил тайну, которую никто не знал.

— Никто? — переспросила Эмма. — Даже Бастиан?

— Бастиан знал, оказывается, — кивнула Мари. — Они встречались давно, в Феарионе. Элиан тогда рисовал бабочек, а Бастиан искал артефакт. И вместо того чтобы высмеять, он предложил помощь. С тех пор Элиан считает его чуть ли не единственным другом.

Эмма задумчиво покачала головой. Этот колючий, вечно скептичный Бастиан, оказывается, умел быть мягким, когда это было нужно. Интересно, сколько ещё тайн он хранит?

— И что дальше? — спросила она. — Как он к тебе относится?

— Я не знаю, — честно призналась Мари. — Иногда мне кажется, что он… замечает меня. Не как служанку, а как человека. Он останавливается поговорить, спрашивает о книгах, однажды принёс журнал со своей статьёй, чтобы я прочла. А иногда он снова становится тем холодным, недосягаемым графом. Я боюсь, что всё это лишь игра моего воображения.

Эмма встала и подошла к окну. За стеклом моросил дождь, и капли стекали по витражу, искажая вид на улочку. Она долго молчала, собираясь с мыслями. Потом повернулась к Мари, и в её глазах светилось что-то торжественное.

— Мари, — сказала она тихо, но твёрдо. — Я вижу твою нить. Она сейчас ярче, чем была. Гораздо ярче. Она не просто ведёт к нему — она обвивается вокруг него, соединяется с его нитью. Вы — пара. Это не моя фантазия, не моё желание. Это факт, который я вижу так же отчётливо, как тебя сейчас.

У Мари перехватило дыхание.

— Но как же тогда его холодность? Его отстранённость? Если мы предназначены друг другу, почему он так… колеблется?

— Потому что он не видит нитей, — просто ответила Эмма. — Он видит только то, что ему позволено видеть: девушку из провинции, компаньонку тётки, которая вдруг оказалась умной и понимающей. Он боится себе признаться в своих чувствах, потому что они не вписываются в его картину мира. Граф и служанка? Это нарушает все правила, в которых его воспитали. Ему нужно время, чтобы осознать, что для него важнее — долг или сердце.

— И что мне делать? — в отчаянии спросила Мари. — Ждать? Терпеть?

— Нет, — Эмма покачала головой. — Ждать — значит позволить обстоятельствам решать за вас. Тебе нужно помочь ему увидеть в тебе не служанку. Не компаньонку. А женщину. Равную ему по духу, по уму, по способности понимать его тайные страсти.

— Но как? Я не могу раскрыть правду о себе. Это слишком опасно. Если он узнает, что я беглянка, дочь торговца, которую ищет отец…

— И не надо раскрывать всё сразу, — перебила Эмма. — Но ты можешь показывать свою настоящую сущность постепенно. Твоё образование, твой вкус, твоё умение говорить о сложных вещах — это уже часть тебя. Продолжай в том же духе. Дели с ним его увлечения. Стань не просто слушательницей, а собеседницей. И однажды он поймёт, что статус и происхождение — не главное. Главное — то, что вы двое можете разговаривать часами и не замечать времени.

Она подошла к Мари и села рядом, взяв её за руки.

— И ещё. Ты должна перестать бояться. Страх — плохой советчик. Ты сильная, ты уже доказала это, сбежав из дома и начав новую жизнь. Теперь докажи это себе и ему. Позволь себе чувствовать. Позволь себе надеяться. И помни: я всегда рядом. Если что-то пойдёт не так, я приду на помощь.

Мари смотрела на неё, и слёзы благодарности снова наворачивались на глаза. Эта рыжеволосая женщина с даром видеть судьбу была для ней не просто подругой — она была якорем, удерживающим её в этом бушующем море перемен.

— Спасибо, — прошептала Мари. — За всё. За то, что веришь в меня. За то, что дала мне шанс.

— Это ты сама себе дала шанс, — улыбнулась Эмма. — Я лишь помогла его увидеть.

Они ещё долго сидели у камина, пили шоколад, ели пирожки Саруга (который то и дело высовывался из кухни, проверяя, не нужна ли помощь) и говорили. Обо всём — о жизни, о любви, о страхах и надеждах. Мари рассказывала о своих буднях в замке, об Агате, о её чудачествах. Эмма делилась новостями агентства: у кузнеца Торгрима наконец-то наметилась пара с той самой дочерью трактирщицы, и они собираются пожениться. Бастиан прислал весточку, что его дела в порядке, и он скоро заедет.

Время летело незаметно. Когда часы пробили пять, Мари спохватилась — нужно было возвращаться, пока кучер не начал её искать. Эмма проводила её до двери, крепко обняла на прощание.

— Помни, — шепнула она на ухо. — Ты достойна счастья. И твоя нить приведёт тебя к нему. Просто доверься.

Мари вышла под мелкий дождь, села в экипаж и всю обратную дорогу смотрела в окно, не замечая пейзажа. В голове крутились слова Эммы. «Позволь себе чувствовать. Позволь себе надеяться».

В замок она вернулась затемно. Агата, конечно, не спала — поджидала её в «мыслящем углу» с огромной кружкой чая и горящими любопытством глазами.

— Ну? — потребовала она немедленного отчёта. — Что сказала твоя подруга? Когда свадьба?

— Леди Агата! — вспыхнула Мари. — Никакой свадьбы ещё…

— Будет, будет, — отмахнулась та. — Рассказывай давай.

И Мари, сдаваясь, рассказала. Утаив, конечно, детали о даре Эммы и о нитях, но передав суть: что она не одна, что ей советуют быть смелее, раскрываться перед Элианом. Агата слушала, кивала, и в её зелёных глазах плясали бесенята.

— Умная женщина, — резюмировала она. — Слушайся её. А моего племянника я беру на себя. Завтра он возвращается. Я устрою так, чтобы вы оказались вдвоём в оранжерее вечером. Там, среди моих хищников, самое место для признаний. Цветы располагают к романтике, даже если они едят мух.

Мари рассмеялась, впервые за долгое время — легко, свободно, от души. В этом замке, среди каменных стен и суровых традиций, у неё было два неожиданных союзника: эксцентричная тётушка и подруга, видящая судьбу. С такими союзниками можно было рискнуть. Можно было поверить, что алая нить действительно ведёт к счастью. И завтра, в оранжерее, среди плотоядных растений и лунного света, она сделает ещё один шаг навстречу своей судьбе.