Глава 16

Агата, как и обещала, привела свой план в действие с виртуозностью опытного интригана. На следующее утро после возвращения Мари из Валемара она ворвалась в её комнату ни свет ни заря — на этот раз не с криками о голодающей саундервии, а с видом заговорщицы, готовящей тайную операцию.

— Просыпайся, дитя, — прошептала она, хотя в её понимании шёпот звучал как громкое шипение. — Сегодня великий день. Точнее, великий вечер. Но готовиться нужно с утра.

Мари, привыкшая к утренним вторжениям, села на кровати, протирая глаза.

— Что случилось? Саундервия зацвела?

— Лучше! — Агата всплеснула руками, и с её рукава слетело несколько сухих листьев. — Элиан возвращается к обеду. Я специально узнала у управляющего. А после обеда он обычно уединяется в своих покоях или в мастерской. Но сегодня у него этого не получится.

— Почему? — насторожилась Мари.

— Потому что я поручаю тебе ответственное задание, — торжественно объявила Агата. — Моя оранжерея. Вернее, та её часть, где растут орхидеи. Они требуют срочной пересадки. Я сама должна была этим заняться, но, — она театрально прижала руку ко лбу, — у меня ужасный мигрень. Наверное, от смены погоды. Или от того, что я вчера съела слишком много шоколадных трюфелей. В общем, я не в состоянии возиться с землёй и корнями.

Мари смотрела на неё с подозрением. Агата выглядела цветущей, как никогда. Её глаза горели азартом, а о мигрени напоминал разве что приколотый к седым волосам сухой цветок бессмертника.

— Леди Агата, — осторожно начала Мари, — вы же знаете, я с удовольствием помогу с растениями. Но при чём тут граф? Почему он не сможет уединиться?

— Потому что, — Агата понизила голос до заговорщического шёпота, — его любимый сорт орхидей, «Слеза дракона», цветёт раз в три года. И цветёт он как раз сегодня. Элиан ни за что не пропустит это зрелище. Он придёт в оранжерею, как только узнает. А узнает он от меня. Я пошлю ему записку с лакеем, что цветы вот-вот раскроются, но я, бедная больная старушка, не могу за ними уследить. И что за ними присматривает моя новая помощница.

— То есть вы хотите, — Мари начала понимать, — чтобы мы оказались там вдвоём?

— Именно! — Агата даже пританцовывала от восторга. — Ты будешь возиться с орхидеями. Он придёт посмотреть на цветы. Вы заговорите. А там, глядишь, и до чего-то более интересного дойдёт. Орхидеи, между прочим, очень романтичные цветы. В древности их считали символом страсти.

— Леди Агата! — Мари почувствовала, как щёки заливает краска. — Это же… это неприлично! Подстраивать встречи!

— Неприлично — сидеть сложа руки и ждать у моря погоды, — отрезала тётушка. — А немного помочь судьбе — это, дитя моё, мудрость. И потом, — она хитро прищурилась, — твоя подруга из агентства, я уверена, одобрила бы такой план. Ну что? Ты со мной?

Мари колебалась лишь секунду. В конце концов, Эмма действительно советовала ей быть смелее. А Агата была не просто союзницей — она была гениальным стратегом.

— Хорошо, — сдалась Мари. — Что я должна делать?

— Для начала — позавтракать как следует, — деловито распорядилась Агата. — Потом идём в оранжерею, я покажу тебе, какие именно орхидеи нужно пересадить. Работы там часа на два-три. К тому времени Элиан как раз вернётся, получит мою записку и явится. А я, бедная страдалица, буду в это время лежать в своей комнате с мокрым полотенцем на лбу и представлять, как у вас там всё складывается.

Она захихикала, и в этом смехе Мари почудилось что-то почти девчоночье. Агата, несмотря на возраст и чудачества, оставалась в душе романтичной барышней, обожающей любовные интриги.

***

Оранжерея Кэрвидж-Холла была царством не только хищных растений, но и утончённой красоты. В дальней её части, куда Агата привела Мари после завтрака, царил особый микроклимат — тёплый, влажный, напоённый сладковатым ароматом. Здесь, на специальных стеллажах, в подвесных корзинах и керамических горшках причудливых форм, обитала коллекция орхидей. Их было не меньше полусотни — от крошечных, с нежными белыми цветами, до крупных, с лепестками, раскрашенными в самые немыслимые цвета и узоры.

— Вот эти, — Агата указала на ряд растений в тёмно-синих горшках с золотыми иероглифами. — «Слёзы дракона». Элиан выписал их из далёкого Восточного предела три года назад. Они как раз должны зацвести сегодня. Видишь бутоны? Они уже налились, вот-вот раскроются.

Мари с благоговением рассматривала орхидеи. Бутоны действительно были необычными — крупные, вытянутые, цвета тёмного вина, с едва заметным золотым мерцанием на кончиках лепестков. Казалось, внутри них пульсирует живой свет.

— А эти, — Агата перешла к следующему стеллажу, — требуют пересадки. Видишь, корни уже вылезают из горшков? Им тесно. Нужно аккуратно извлечь растение, очистить корни от старой земли, обрезать подгнившие и пересадить в горшок побольше со специальным субстратом. Справишься?

— Я… попробую, — неуверенно сказала Мари. В её прежней жизни она, конечно, ухаживала за комнатными цветами, но орхидеи считались капризными созданиями, требующими особого подхода.

— Не бойся, — подбодрила Агата. — Я всё тебе покажу. И запомни: главное в орхидеях — нежность. Они не терпят грубости. К ним нужно прикасаться с любовью. Как к мужчинам, впрочем, — добавила она с лукавой усмешкой.

Следующие два часа Мари провела в обществе орхидей и наставлений Агаты. Тётушка оказалась прекрасным учителем — терпеливым, внимательным, щедрым на советы. Она показывала, как правильно извлекать растение из горшка, чтобы не повредить хрупкие корни, как готовить субстрат из коры, мха и древесного угля, как подвязывать стебли к опорам. Мари впитывала каждое слово, и постепенно её неуверенность сменялась увлечённостью. Возиться с растениями оказалось неожиданно приятно. Земля приятно пахла лесом и влагой, корни мягко поддавались пальцам, а когда она закончила пересадку первой орхидеи и поставила горшок на место, её наполнило чувство тихого удовлетворения.

— Молодец, — похвалила Агата, оглядывая результат. — Прирождённый садовод. Я оставлю тебя здесь. Мне пора притворяться больной. А ты продолжай. Элиан появится с минуты на минуту.

Она исчезла так же стремительно, как и появилась, оставив Мари одну среди благоухающих цветов. Сердце Мари забилось чаще. Она попыталась сосредоточиться на работе, но мысли то и дело ускользали к предстоящей встрече.

Прошло, наверное, около получаса. Мари как раз заканчивала пересадку третьей орхидеи, когда услышала шаги. Твёрдые, решительные, но в то же время осторожные — словно человек старался не спугнуть тишину. Она замерла, прислушиваясь. Шаги приближались.

Элиан появился в проёме между стеллажами и остановился, увидев её. На нём был простой тёмно-серый сюртук, белая рубашка без галстука, сапоги для верховой езды — видимо, он только что вернулся из поездки и сразу направился сюда, даже не переодевшись. Его лицо, раскрасневшееся от свежего воздуха, выражало смесь любопытства и лёгкого раздражения.

— Мисс Локвуд, — произнёс он, и в его голосе прозвучала та самая формальная нота, которую Мари так хорошо знала. — Тётушка сообщила, что в оранжерее кто-то есть. Я не ожидал застать вас здесь.

— Леди Агата попросила меня помочь с пересадкой орхидей, — ответила Мари, стараясь, чтобы голос звучал ровно. — У неё мигрень.

— Мигрень, — повторил Элиан, и в его глазах мелькнуло что-то похожее на иронию. — У тётушки мигрень всегда совпадает с какими-нибудь важными событиями в оранжерее. Два года назад, когда зацвела её саундервия, у неё тоже была мигрень. И я, как дурак, просидел здесь всю ночь, карауля этот цветок.

Мари не знала, смеяться ей или смущаться. Похоже, Агата была не так уж оригинальна в своих хитростях.

— Я могу уйти, милорд, — сказала она, откладывая совок. — Если вы хотите побыть здесь один.

— Нет, — ответил он неожиданно быстро. Потом, словно удивившись собственной поспешности, добавил уже спокойнее: — Тётушка сказала, что вы занимаетесь пересадкой. Это требует времени. Я не буду вам мешать. Я только посмотрю на «Слёзы дракона». Они должны зацвести сегодня.

Он подошёл к стеллажу с драгоценными орхидеями и замер, рассматривая бутоны. Мари, стараясь не привлекать внимания, вернулась к своей работе. Тишина в оранжерее была почти осязаемой — только лёгкое жужжание насекомых, шорох листьев и мерное дыхание двоих людей, разделённых всего несколькими метрами.

— Они действительно вот-вот раскроются, — сказал Элиан спустя минуту. В его голосе звучало почти детское восхищение. — Посмотрите, мисс Локвуд, на этот бутон. Видите, как натянулись лепестки? Ещё час-два, и он покажет себя миру.

Мари подошла ближе, чтобы рассмотреть. Элиан посторонился, давая ей место, и на мгновение они оказались совсем рядом. Она чувствовала его запах — смесь кожи, лошадиного пота, дорожной пыли и того неуловимого древесного аромата, который запомнила ещё с их первой встречи. Сердце забилось быстрее.

— Это удивительно, — искренне сказала она, рассматривая бутоны. — Они словно живые существа, готовящиеся к чему-то важному.

— Они и есть живые, — ответил Элиан. — Просто в другом ритме. Они не торопятся. Они ждут своего часа. И когда приходит время, раскрываются во всей красе. На один день. А потом увядают. Но этот день стоит всего.

Он говорил о цветах, но Мари вдруг почувствовала, что речь идёт о чём-то большем. О чём-то, что связывало их обоих.

— Вы правы, — тихо сказала она. — Иногда один день стоит целой жизни ожидания.

Их взгляды встретились. В серых глазах Элиана было что-то новое — не холод, не формальность, а живое, тёплое внимание. Но длилось это лишь мгновение. Он отвернулся первым, словно испугавшись собственных чувств.

— Чем вы занимаетесь? — спросил он, кивая на горшки с орхидеями, которые Мари пересаживала. — Позвольте взглянуть.

Он подошёл к столу, где стояли горшки, инструменты, мешки с субстратом. Взял в руки одну из пересаженных орхидей, внимательно осмотрел корни, землю, расположение растения в новом горшке.

— Это вы сделали? — спросил он, и в его голосе послышалось удивление.

— Да, — ответила Мари, чувствуя, как внутри поднимается волна гордости. — Леди Агата показала мне, как правильно. Я старалась быть осторожной.

— Осторожной, — повторил Элиан, всё ещё рассматривая растение. — Мисс Локвуд, это не просто осторожность. Это профессиональная работа. Корни не повреждены, субстрат уложен правильно, растение сидит ровно, не заглублено и не слишком высоко. Вы уверены, что никогда раньше не занимались орхидеями?

— В моей… в моём прошлом были цветы, — осторожно сказала Мари. — Но не такие экзотические. Обычные комнатные растения.

— У вас талант, — просто сказал Элиан. Он поставил горшок на место и повернулся к ней. — Вы знаете, я сам пересаживаю свои орхидеи. Никому не доверяю. Тётушка, конечно, великий ботаник, но у неё свои причуды. Она может залюбовать растение до смерти. А вы… вы чувствуете их.

Он замолчал, словно удивлённый тем, что сказал так много. Мари молчала, боясь нарушить хрупкое равновесие этого момента.

— Позвольте мне помочь вам с остальными, — вдруг предложил Элиан. — Если вы не против, конечно. Вдвоём дело пойдёт быстрее.

— Я… конечно, милорд, — выдохнула Мари. — Буду рада помощи.

Следующий час они работали вместе. Элиан снял сюртук, повесил его на спинку стула и закатал рукава рубашки, обнажая сильные, загорелые предплечья. Мари старалась не смотреть на него слишком часто, но взгляд то и дело возвращался к этим рукам — уверенным, точным, невероятно бережным, когда они касались хрупких корней орхидей.

Он оказался не просто хорошим садоводом — он был настоящим мастером. Движения его были выверены, словно у хирурга. Он объяснял, не поучая, а делясь знаниями, и Мари ловила каждое его слово.

— Видите этот корень? — говорил он, показывая на тонкий, почти прозрачный отросток. — Он подгнил. Нужно обрезать вот здесь, чуть выше повреждения, и присыпать срез толчёным углём, чтобы не попала инфекция. У вас есть уголь?

— Вот, — Мари протянула ему баночку с чёрным порошком, которую Агата предусмотрительно оставила на столе.

— Отлично. Теперь смотрите: когда будете сажать в новый горшок, корни нужно расправить, не допуская, чтобы они переплелись или загнулись вверх. Они должны чувствовать себя свободно, но в то же время получать опору.

Он наклонился над горшком, и его плечо почти коснулось плеча Мари. Она замерла, боясь дышать. В этот момент одна из орхидей — та самая «Слеза дракона», которую они ждали, — начала раскрываться. Это было похоже на медленный, завораживающий танец. Лепестки, сжатые в тугой бутон, вдруг дрогнули, и между ними показался край внутреннего, бархатистого слоя. Золотое мерцание усилилось, наполняя оранжерею мягким, тёплым светом.

— Смотрите! — выдохнула Мари, забыв обо всём.

Элиан обернулся и замер, заворожённый зрелищем. Лепестки раскрывались всё шире, обнажая сердцевину, переливающуюся всеми оттенками багрянца и золота. Воздух наполнился тонким, сладковатым ароматом, от которого кружилась голова.

— Это невероятно, — прошептал Элиан. — Третий раз в жизни я вижу это. И каждый раз как в первый.

Они стояли рядом, плечом к плечу, и смотрели, как распускается цветок. Мари чувствовала тепло его тела, слышала его дыхание. Ей хотелось, чтобы этот миг длился вечность.

Когда орхидея раскрылась полностью, Элиан повернулся к ней. В его глазах было что-то, чего Мари никогда раньше не видела — не просто интерес, не просто признание её умений. Что-то более глубокое, более личное.

— Спасибо вам, Мари, — сказал он тихо, впервые обращаясь к ней по имени без официальной приставки. — За то, что разделили этот момент со мной.

— Спасибо вам, милорд, — ответила она, и её голос дрогнул. — За то, что позволили быть здесь.

Он улыбнулся — не той тенью улыбки, которую она видела раньше, а настоящей, тёплой, освещающей всё его лицо. И в этот момент Мари поняла, что пропала окончательно. Что бы ни случилось дальше, как бы ни сложилась её судьба, этот миг в оранжерее, среди распускающихся орхидей, с этим человеком рядом, останется с ней навсегда.

Они вернулись к работе, но атмосфера изменилась. Тишина больше не была напряжённой — она стала уютной, доверительной. Они работали слаженно, словно занимались этим всю жизнь. Передавали друг другу инструменты, советовались, иногда обменивались улыбками. Мари поймала себя на мысли, что не помнит, когда в последний раз была так счастлива.

Когда последняя орхидея была пересажена, за окнами уже стемнело. Мари не заметила, как пролетело время. Элиан, вытирая руки ветошью, оглядел результаты их труда.

— Идеально, — подвёл он итог. — Тётушка будет довольна. И, что важнее, орхидеи будут довольны.

Он помог Мари собрать инструменты, сложить мешки с использованным субстратом. Когда они закончили, он снова посмотрел на неё, и в его взгляде было что-то новое — нерешительность, смешанная с надеждой.

— Мари, — начал он и запнулся. Потом, словно набравшись смелости, продолжил: — Я знаю, что вы здесь по работе. И знаю, что ваше положение… не самое простое. Но если вам когда-нибудь захочется поговорить о цветах, или о книгах, или просто… просто побыть в тишине, вы всегда можете прийти сюда. Я часто бываю в оранжерее по вечерам.

Сердце Мари пропустило удар. Это было приглашение. Осторожное, почти робкое, но приглашение.

— Спасибо, милорд, — ответила она, стараясь, чтобы голос звучал ровно. — Я буду рада составить вам компанию. Если, конечно, не помешаю.

— Вы не помешаете, — твёрдо сказал он. — Вы… не помешаете.

Они вышли из оранжереи вместе. В коридорах замка было темно — слуги уже зажгли только самые необходимые светильники. У лестницы, ведущей в её крыло, они остановились.

— Спокойной ночи, Мари, — сказал Элиан.

— Спокойной ночи, милорд.

Он кивнул и пошёл в сторону своих покоев. Мари смотрела ему вслед, пока его фигура не скрылась за поворотом. Потом медленно поднялась к себе, вошла в комнату, закрыла дверь и прислонилась к ней спиной, пытаясь унять бешеное сердцебиение.

На её тумбочке лежал листок бумаги, придавленный камешком. Мари подошла и прочитала записку, оставленную, видимо, Агатой: «Ну как? Я же говорила! Расскажешь завтра. Целую, твоя больная тётушка».

Мари рассмеялась сквозь слёзы. Слёзы были счастливыми. Впервые за долгое время она чувствовала, что живёт по-настоящему. Что алая нить, которую видела Эмма, ведёт её не в пустоту, а к человеку, который только что смотрел на неё в свете распускающихся орхидей и говорил: «Вы не помешаете». И это было началом чего-то большого, важного, неизбежного.