Глава 18

Известие о бале обрушилось на Кэрвидж-Холл как гром среди ясного неба, хотя, по правде говоря, это был вполне ожидаемый ежегодный гром. Герцог Торнвудский, старинный сосед и, по совместительству, главный сплетник всех окрестных земель, имел обыкновение устраивать пышный бал в середине осени, собирая всю местную знать. Элиан ненавидел эти сборища с искренней, почти физической неприязнью, но пропустить их не мог — долг, связи, необходимость поддерживать репутацию.

Приглашение прибыло в пятницу утром, в тот самый день, когда Бастиан уехал. Элиан прочитал его за завтраком, и его лицо мгновенно приобрело то самое каменное выражение, которое Мари научилась распознавать как защитную реакцию.

— Опять этот цирк, — пробормотал он, откладывая пергамент в сторону. — Танцы, пустые разговоры, девицы, которых матери выставляют напоказ, как товар на ярмарке. И всё это под предлогом «поддержания добрососедских отношений».

Агата, с аппетитом уплетавшая булочку с джемом, подняла бровь.

— Элиан, дорогой, ты так красноречиво описываешь светскую жизнь, что мне почти захотелось туда поехать. Почти. Потому что я стара и имею право ссылаться на ревматизм.

— Вам повезло, — мрачно ответил граф. — Мне ревматизм не положен по статусу.

— Зато тебе положено иметь при себе спутницу, которая скрасит это унылое мероприятие, — невинным тоном заметила Агата, и Мари, сидевшая рядом с чашкой чая, почувствовала, как внутри всё сжалось.

— Спутницу? — Элиан нахмурился. — Вы предлагаете мне нанять какую-нибудь вдовушку из соседей? Или, может, пригласить леди Торнвуд, которая только и мечтает пристроить свою третью дочь?

— Я предлагаю тебе кое-что получше, — Агата отставила чашку и подалась вперёд, её глаза загорелись знакомым огнём интриги. — Возьми с собой Мари.

Воцарилась тишина. Мари почувствовала, как краска заливает щёки. Элиан медленно перевёл взгляд с тётки на неё и обратно.

— Мари? — переспросил он. — В качестве кого?

— В качестве компаньонки, разумеется, — невозмутимо ответила Агата. — Я не могу ехать, но кому-то нужно присматривать за порядком, подавать тебе платок, когда заскучаешь, и делать вид, что ты не один. К тому же, — она многозначительно понизила голос, — Мари нужно набираться опыта. Она живёт в замке, но почти не видит светской жизни. Как она потом будет устраивать свою судьбу, если не знает, как всё устроено?

Элиан молчал долгую минуту, и Мари уже была готова услышать отказ. Но вместо этого он неожиданно спросил:

— А вы сами, тётушка, не против? Мари нужна вам здесь, в оранжерее.

— Оранжерея подождёт, — отмахнулась Агата. — А бал — нет. К тому же, я уже стара, чтобы таскаться по ночам. А Мари молода, ей полезно посмотреть на людей, наряды, манеры. Не век же ей сидеть взаперти со мной и моими хищниками.

— Я… — начала Мари, но Агата метнула на неё такой выразительный взгляд, что она замолчала.

Элиан снова посмотрел на неё. В его серых глазах мелькнуло что-то неопределимое — может, любопытство, может, сомнение.

— Хорошо, — сказал он наконец. — Если Мари согласна, пусть едет. Но предупреждаю, это будет скучно. Очень скучно.

— Я не боюсь скуки, милорд, — тихо ответила Мари. — И буду рада сопровождать вас.

Так было решено. Оставалась одна маленькая, но существенная деталь — наряд. У Мари не было подходящего платья для бала. Вся её одежда, привезённая из «Купидона», была скромной, практичной, предназначенной для повседневной жизни. А для бала требовалось нечто иное — элегантное, но не вызывающее, достойное, но не претенциозное.

Агата, конечно, и здесь пришла на помощь. У неё в сундуках хранились наряды её молодости — дорогие, изысканные, но, увы, вышедшие из моды и не подходящие по размеру. Однако, осмотрев Мари критическим взглядом, она заявила:

— Ты стройнее меня в молодости, но шире в плечах. Ничего не подойдёт. Придётся импровизировать.

Импровизация заключалась в том, что Агата призвала местную портниху, мадам Беату, и устроила настоящий совет. Перерыв сундуки, они нашли отрез тёмно-синего бархата, который когда-то предназначался для штор, но так и остался лежать мёртвым грузом. К нему добавили серебряное кружево из другого проекта, жемчужные пуговицы с отставшего платья и несколько метров тончайшего шёлка цвета слоновой кости.

— Будет платье, — заявила Агата с уверенностью полководца. — Простое, но элегантное. Синий бархат к лицу любой брюнетке, а серебро оттенит глаза. Шёлк пойдёт на отделку. Мадам Беата, у вас три дня. Справитесь?

Портниха, женщина суетливая, но талантливая, закивала с таким энтузиазмом, что Мари стало не по себе. Три дня на платье? Это было безумие. Но мадам Беата, как выяснилось, работала с магическим ускорением (дар, доставшийся ей от бабушки-феи), и к вечеру второго дня платье было готово.

Когда Мари впервые его примерила, она замерла перед зеркалом, не веря своим глазам. Тёмно-синий бархат облегал фигуру, подчёркивая талию и изящно спадая вниз мягкими складками. Серебряное кружево обрамляло вырез и рукава, придавая наряду благородное сияние. Шёлковая подкладка нежно касалась кожи, а жемчужные пуговицы на спине добавляли нотку романтичной старины. Платье было простым — никаких кринолинов, рюшей, избыточных украшений. Но именно в этой простоте крылась его истинная элегантность.

— Идеально, — выдохнула Агата, обходя её вокруг. — Ты выглядишь как истинная леди. Не крикливо, не дёшево. Дорого и благородно. Жаль, я не видела лица Элиана, когда он тебя увидит.

Мари покраснела, но внутри разлилось тепло. Ей вдруг отчаянно захотелось, чтобы Агата оказалась права.

В день бала суета в замке началась с самого утра. Слуги чистили парадный экипаж, гладили наряды, наводили лоск на фамильные драгоценности. Мари, которой помогала личная горничная Агаты, провела несколько часов в муках укладки, макияжа и примерок. К вечеру, когда она наконец увидела своё отражение в полный рост, ей показалось, что это не она. Из зеркала смотрела незнакомка — с высокой причёской, в которую были вплетены нити жемчуга, с лёгким румянцем на щеках и глазами, сияющими в предвкушении. Простое, но элегантное платье сидело безупречно.

— Граф уже ждёт внизу, — сообщила горничная, застёгивая последнюю пуговицу. — Выглядит он… ну, как обычно. Но, кажется, нервничает.

Мари глубоко вздохнула, взяла в руки маленькую сумочку, которую Агата одолжила ей (серебряное шитьё по синему бархату, идеально дополняющее платье), и направилась к лестнице.

Он стоял в холле у подножия лестницы, спиной к ней, и смотрел на портрет какого-то предка. На нём был безупречный чёрный фрак, белоснежная рубашка, тонкий серебряный галстук. В петлице — единственная белая роза. Даже со спины он выглядел величественно и… одиноко. Мари начала спускаться, и стук её каблучков эхом разнёсся по холлу.

Элиан обернулся.

Он замер. Его лицо, обычно бесстрастное, на мгновение потеряло всякое выражение, словно мыслительный процесс дал сбой. Потом в серых глазах вспыхнуло что-то — удивление? восхищение? — и так же быстро погасло, сменившись привычной сдержанностью. Но этого мгновения было достаточно. Мари почувствовала, как сердце пропустило удар.

— Мисс Локвуд, — произнёс он, и его голос звучал чуть ниже, чуть хриплее обычного. — Вы… вы выглядите превосходно.

— Спасибо, милорд, — ответила она, делая реверанс. — Леди Агата и мадам Беата постарались.

— Это платье… оно словно создано для вас, — сказал он и тут же, словно спохватившись, добавил: — Экипаж подан. Нам пора, если мы не хотим опоздать.

Он подал ей руку, и Мари, опираясь на неё, вышла на крыльцо. Прикосновение его пальцев сквозь тонкую перчатку обожгло её, и она вдруг поняла, что этот вечер станет особенным. Независимо от того, что произойдёт.

Карета тронулась, унося их в сумерки наступающей ночи. За окнами проплывали тёмные силуэты деревьев, редкие огоньки деревень, бескрайние поля. Внутри кареты было тепло и тихо — только мягкий стук колёс и дыхание двоих людей, разделённых всего полуметром пространства. Мари сидела, выпрямившись, боясь пошевелиться. Элиан смотрел в окно, но она чувствовала, что его мысли далеко.

— Вы волнуетесь? — спросил он неожиданно, не оборачиваясь.

— Немного, — честно призналась Мари. — Я никогда не была на таких мероприятиях. В моём… прошлом… балы были скромнее.

— Вам понравится, — сказал он. — Или нет. Скорее всего, нет. Но, по крайней мере, вы увидите, как живёт местная знать. И, возможно, поймёте, почему я так не люблю эти сборища.

— А что именно вы не любите? — спросила Мари, осмелев.

Элиан повернулся к ней. В полумраке кареты его лицо казалось высеченным из мрамора.

— Фальшь, — коротко ответил он. — Все эти улыбки, за которыми скрываются интриги. Комплименты, за которыми — зависть. Разговоры ни о чём, за которыми — пустота. Я предпочитаю честность. Даже если она грубая.

— Как ваши орхидеи, — тихо сказала Мари. — Они не притворяются. Они просто цветут, когда приходит время.

Он посмотрел на неё долгим, изучающим взглядом.

— Да, — сказал он наконец. — Как орхидеи. Вы понимаете.

И снова между ними возникла та особая, интимная тишина, которая была красноречивее любых слов. Карета катилась в ночь, унося их навстречу балу, навстречу чужим взглядам, сплетням и пустым разговорам. Но внутри этого маленького, движущегося мирка было тепло и спокойно. Потому что они были вдвоём. И это было важнее всего.