Глава 21

Три дня после ссоры превратили Кэрвидж-Холл в ледяной дворец, хотя за окнами всё ещё стояла золотая осень. Холод, поселившийся в замке, не имел отношения к погоде — это был холод человеческих отношений, тот особый мороз, который возникает, когда два сердца, ещё недавно бившиеся в унисон, расходятся в разные стороны, оставляя после себя зону отчуждения, пронизанную невысказанными обидами и невыплаканными слезами.

Мари просыпалась каждое утро с одной и той же мыслью: «Сегодня он заговорит. Сегодня он выслушает меня». Но дни шли, а Элиан продолжал игнорировать её существование с таким методичным упорством, что это было почти физически ощутимо. Он изменил свои привычки, своё расписание, свои маршруты по замку, лишь бы не пересекаться с ней. Завтракал он теперь не в малой столовой, а у себя в кабинете, куда еду приносили на подносе. Обедал, когда Мари и Агата уже заканчивали. Вечерние прогулки в оранжерею прекратились — он больше туда не заходил, хотя Мари знала, как он любит свои орхидеи.

Она видела его лишь издалека — мелькнувший в конце коридора тёмный силуэт, спину, исчезающую за поворотом, отражение в зеркале, когда он проходил мимо открытой двери. И каждый раз сердце её сжималось от боли, смешанной с отчаянной, глупой надеждой, что сегодня он остановится, обернётся, скажет хоть слово.

Но он не останавливался.

Атмосфера в замке стала тяжёлой, как перед грозой. Слуги перешёптывались за спинами, бросали на Мари сочувственные или подозрительные взгляды. Дворецкий, прежде всегда приветливый, теперь здоровался сухо и официально. Горничные, помогавшие Мари с платьем перед балом, отводили глаза при встрече. История о том, что произошло, очевидно, разнеслась по всему поместью, обрастая невероятными подробностями. Кто-то говорил, что Мари — самозванка, проникшая в замок с тёмными целями. Кто-то — что она оскорбила графа, отказав ему в чём-то неподобающем. Ходили слухи о ссоре на балу, о том, что Мари опозорила имя Кэрвиджей. Правды не знал никто, но каждый считал своим долгом иметь собственное мнение.

Агата пыталась вмешаться. На второй день после ссоры она ворвалась в кабинет племянника с твёрдым намерением «вправить ему мозги», как она выразилась. Мари слышала через дверь лишь обрывки разговора — громкий, возмущённый голос тётушки и глухой, холодный, почти безжизненный голос Элиана.

— Ты ведёшь себя как ребёнок! — кричала Агата. — Девушка любит тебя, а ты…

— Она лгала мне, — перебил Элиан. — С первого дня. И вы, тётушка, знали об этом и молчали.

— Знала! — не сдавалась Агата. — И не жалею! Она хорошая, честная, добрая девушка, которая оказалась в ужасной ситуации! А ты, вместо того чтобы понять, включил режим оскорблённой гордости!

— Речь не о гордости. Речь о доверии. Как я могу доверять человеку, который представился мне под чужим именем, скрыл своё прошлое и… — он запнулся, и Мари, прижавшаяся к двери, почувствовала, как её сердце разрывается от боли в его голосе, — и позволил мне… позволил мне чувствовать то, что я чувствовал, зная, что это ложь?

— Это не ложь! — Агата уже не кричала, её голос звучал устало и горько. — Её чувства к тебе — не ложь. Ты сам говорил мне, какой замечательный у вас был вечер в оранжерее. Ты сам искал её общества. Неужели ты думаешь, что всё это можно подделать?

— Я не знаю, что думать, — ответил Элиан после долгой паузы. — И пока не разберусь в себе, я не хочу её видеть. Это всё, тётушка.

— Это не всё! — Агата повысила голос снова. — Это трусость, Элиан! Ты боишься признать, что влюблён, и прячешься за свою гордость!

Дверь распахнулась, и Агата вылетела из кабинета, чуть не сбив Мари с ног. Увидев её, она всплеснула руками.

— Подслушиваешь? И правильно! Хоть так узнаешь правду. Этот болван упёрся рогом и не желает слушать. Но я не сдамся!

Она увлекла Мари в свою гостиную, усадила в кресло и налила ей огромную чашку чая с мятой, от которого пахло успокоением и заботой.

— Он просто напуган, — сказала Агата, усаживаясь напротив. — Понимаешь, дитя, он никогда не позволял себе чувствовать. Слишком рано стал главой рода, слишком много ответственности взвалил на плечи. Он привык контролировать всё и всех. А тут появилась ты — и контроль рухнул. Он позволил себе расслабиться, поверить, открыться. А теперь чувствует себя обманутым, уязвимым, глупым. И его гнев — это защита.

— Но что мне делать? — Мари смотрела на неё с отчаянием. — Я не могу жить в этом аду. Каждый день здесь, знать, что он рядом, и не иметь возможности даже заговорить с ним…

— Ждать, — твёрдо сказала Агата. — И не сдаваться. Он должен перегореть. Должен понять сам, без моих и твоих слов, что его чувства сильнее обиды. А до тех пор… до тех пор держись. Ты сильная, ты справишься.

Но ждать было мучительно. Мари пыталась заниматься обычными делами — помогала Агате в оранжерее, разбирала гербарии, читала книги из библиотеки. Но всё валилось из рук. Мысли то и дело возвращались к Элиану, к его холодным глазам, к его словам: «Вы для меня — никто». Она прокручивала в голове тот утренний разговор сотни раз, придумывая другие ответы, другие слова, которые могли бы всё изменить. Но было поздно. Слова уже были сказаны, стены возведены.

На третий день Мари решилась на отчаянный шаг. Она знала, что по вечерам Элиан иногда работает в библиотеке — там тихо, никто не мешает. Она подождала, пока стемнеет, и осторожно спустилась вниз. В библиотеке горел свет — слабый, приглушённый, от настольной лампы. Она заглянула в приоткрытую дверь.

Он сидел за столом, склонившись над какими-то бумагами. В свете лампы его лицо казалось измождённым, осунувшимся. Тени под глазами выдавали бессонные ночи. Сердце Мари сжалось от жалости и любви. Она тихо вошла.

— Милорд, — прошептала она.

Он вздрогнул и поднял голову. Увидев её, его лицо мгновенно стало каменным.

— Я же просил не беспокоить меня, — холодно сказал он.

— Я знаю, — Мари сделала ещё шаг вперёд. — Но мне нужно сказать вам всего несколько слов. Пожалуйста, выслушайте.

— Я не желаю слушать, — он отвёл взгляд, уставившись в бумаги, но Мари видела, как дрогнули его пальцы, сжимающие перо. — Уходите.

— Я уйду, — твёрдо сказала она. — Но сначала вы выслушаете. Я не прошу прощения за то, что скрывала своё прошлое. Да, я солгала о своём имени и происхождении. Но я сделала это не со зла, не из желания обмануть вас. Я сделала это, потому что боялась за свою жизнь. Мой отец хотел выдать меня замуж за чудовище, и я сбежала. Эмма и Бастиан помогли мне спрятаться. Леди Агата дала мне кров и работу. Я не хотела втягивать вас в свои проблемы.

Элиан молчал, не поднимая глаз. Мари продолжила, чувствуя, как слёзы подступают к горлу.

— Но то, что было между нами — в библиотеке, в оранжерее, на балу — это не ложь. Это самое настоящее, что случилось в моей жизни. Я никогда не чувствовала ничего подобного. И когда вы танцевали со мной, не зная, кто я, и говорили те слова… это был самый счастливый момент в моей жизни. Я хотела сказать вам правду. Честно. Я шла к вам утром, чтобы всё рассказать. Маска упала случайно, но я сама хотела снять её перед вами.

Она замолчала, ожидая ответа. Но Элиан продолжал сидеть неподвижно, глядя в стол. Тишина длилась бесконечно долго.

— Пожалуйста, — прошептала Мари. — Скажите хоть что-нибудь.

Он медленно поднял на неё глаза. В них не было гнева — только усталость и какая-то глубокая, безысходная печаль.

— Вы сказали, что уйдёте, — произнёс он тихо. — Уходите.

Это было хуже, чем гнев. Хуже, чем крик. Это было равнодушие — или его видимость, за которой Мари не могла разглядеть настоящих чувств. Она поняла, что сейчас бесполезно. Он не готов слушать. Может быть, никогда не будет готов.

Она развернулась и вышла, не в силах больше сдерживать слёзы.

В коридоре она столкнулась с Агатой. Тётушка, видимо, караулила неподалёку, готовая вмешаться в случае чего. Увидев заплаканное лицо Мари, она покачала головой и молча обняла её.

— Не вышло, — констатировала она. — Я так и думала. Ему нужно время. Больше времени.

— Сколько? — всхлипнула Мари. — Сколько мне ещё ждать?

— Не знаю, дитя, — честно ответила Агата. — Но одно я знаю точно: он страдает не меньше твоего. И если бы ему было всё равно, он бы не прятался по углам и не сидел ночами в библиотеке с таким видом, будто похоронил всех родственников. Он страдает. И это хороший знак.

— Хороший? — Мари подняла на неё заплаканные глаза.

— Конечно. Если бы ему было плевать, он бы уже давно жил своей обычной жизнью. А он не живёт. Он мучается. Значит, ему не всё равно. Значит, ты ему нужна. Просто он пока сам себе в этом не признаётся.

Она повела Мари обратно в её комнату, уложила в постель, как маленькую, и сидела рядом, гладя по голове, пока та не уснула от изнеможения.

На следующее утро ничего не изменилось. Элиан по-прежнему избегал встреч, по-прежнему обедал в одиночестве, по-прежнему не появлялся в оранжерее. Атмосфера в замке стала ещё тяжелее. Слуги ходили на цыпочках и говорили шёпотом. Даже собаки, кажется, притихли, чувствуя напряжение.

Агата делала ещё несколько попыток пробить брешь в стене, которую возвёл вокруг себя племянник. Она придумывала предлоги, чтобы отправить Мари в те части замка, где мог оказаться Элиан. Оставляла записки с просьбами о помощи в оранжерее, зная, что Мари там работает. Даже однажды заперла их в библиотеке — «случайно», конечно, — но Элиан просто вышел через чёрный ход, даже не взглянув на Мари.

Это было унизительно и больно. Мари начала сомневаться во всём — в чувствах Элиана, в своей правоте, даже в даре Эммы. Может быть, алая нить ошиблась? Может быть, она вообще ничего не значила?

Она написала письмо Эмме — короткое, отчаянное, полное боли и сомнений. Передала его с торговцем, который заезжал в поместье. Ответ пришёл через два дня, тоже короткий, но тёплый и уверенный:

«Мари, не сдавайся. Нить, которую я вижу, не просто яркая — она пылает. Вы связаны, и никакая ссора этого не изменит. Дай ему время. Он любит тебя, просто пока боится себе в этом признаться. Жди. Я с тобой. Эмма».

Мари перечитывала эти строки снова и снова, черпая в них силы. Эмма видела нить. Эмма верила. Значит, надежда ещё была.

Она решила, что будет ждать столько, сколько потребуется. Даже если это займёт недели, месяцы, годы. Она никуда не уедет, не сдастся. Она будет рядом, даже если он не хочет её видеть. Будет тихо, незаметно, но рядом. А когда-нибудь, когда лёд в его сердце растает, он увидит, что она всё это время была здесь. Ждала. Верила. Любила.

И эта мысль давала ей силы жить дальше в этом ледяном замке, где единственным тёплым местом оставалась оранжерея Агаты — с её хищными растениями, влажным воздухом и верой в то, что даже в самые холодные зимы приходит весна.