Глава 22

Ночь выдалась тревожной с самого начала. Мари ворочалась в постели, не в силах уснуть. Воспоминания о последних днях, о ледяном взгляде Элиана, о его молчании — всё это крутилось в голове, не давая покоя. Она уже сбилась со счёта, сколько раз переворачивалась с боку на бок, когда за окном вдруг стало светлее. Не обычным рассветным светом, а каким-то странным, оранжевым, пульсирующим.

Она села на кровати, прислушиваясь. Сначала тишина, а потом — крики. Далекие, приглушённые расстоянием, но отчётливые. Люди кричали. И в этих криках слышался ужас.

Мари вскочила и бросилась к окну. То, что она увидела, заставило её сердце замереть, а потом забиться с бешеной скоростью.

Старая конюшня, стоявшая на отшибе, у самого леса, пылала. Огромные языки пламени вздымались к небу, освещая всё вокруг зловещим оранжевым светом. Искры взлетали вверх и падали вниз, угрожая поджечь соседние постройки. Ветер, к счастью, дул в сторону леса, а не замка, но это слабо утешало. Главное — в конюшне были лошади. Элиановы лошади. Ночной, его любимый жеребец, и ещё с десяток животных, которых граф ценил едва ли не больше людей.

Мари не думала ни секунды. Она накинула первый попавшийся плащ, сунула ноги в сапоги и выбежала в коридор. Замок уже гудел, как растревоженный улей. Слуги бежали кто с вёдрами, кто с топорами, кто просто в чём был. Крики, топот, звон колоколов — всё смешалось в адскую какофонию.

— Мари! — крикнула Агата, появляясь в дверях своей комнаты в ночной рубашке и накинутом на плечи пледе. — Куда ты?!

— Там лошади! — выдохнула Мари, не останавливаясь. — Я должна помочь!

— С ума сошла?! — закричала Агата, но Мари уже летела вниз по лестнице, перепрыгивая через ступени.

На улице было жарко, хотя до конюшни ещё нужно было добежать. Воздух дрожал от жара, пахло дымом, горелым деревом и чем-то ещё, сладковато-тошнотворным. Люди метались, пытаясь организовать цепочку для передачи вёдер с водой, но огонь был слишком силён. Вода шипела и испарялась, едва коснувшись стен.

Мари увидела Элиана. Он стоял у конюшни, пытаясь выломать дверь топором. Его лицо было перепачкано сажей, рубашка разорвана, глаза горели безумным огнём. Рядом с ним двое конюхов пытались оттащить его, крича, что лезть внутрь нельзя — крыша вот-вот рухнет.

— Ночной там! — орал Элиан, вырываясь. — Отпустите! Я должен!

— Милорд, нельзя! — конюх повис на его руке. — Погибнете!

Мари поняла, что помощи ждать неоткуда. Люди были в панике, организованной борьбы с огнём не получалось. А лошади… она слышала их ржание — отчаянное, полное ужаса. Они были заперты внутри, и огонь подбирался к ним всё ближе.

Она не думала. Просто побежала.

Обогнув группу людей, пытавшихся удержать Элиана, она рванула к боковому входу в конюшню. Дверь там была старой, рассохшейся, и, когда Мари навалилась на неё всем телом, она поддалась с противным скрипом.

Внутри было адское пекло. Дым застилал глаза, жар обжигал лёгкие при каждом вдохе. Мари закашлялась, закрывая рот краем плаща, и попыталась разглядеть хоть что-то. Справа, в денниках, бились лошади. Они ржали, вставали на дыбы, били копытами в перегородки. Огонь уже лизал потолок, и горящие головёшки падали вниз, рассыпая снопы искр.

— Тише, тише, девочки, — заговорила Мари, стараясь, чтобы голос звучал спокойно, хотя внутри всё дрожало от страха. Она подбежала к первому деннику. Там была молодая кобылка, которую она видела на прогулках с Элианом. Глаза лошади были белыми от ужаса, она билась о стены, рискуя разбиться насмерть.

Мари откинула засов. Дверца распахнулась, и кобылка вылетела наружу, едва не сбив её с ног. Хорошо, что выход был рядом — лошадь инстинктивно рванула к свету, к воздуху.

Следующий денник, ещё один. Мари работала как заведённая, не думая о себе, не чувствуя жара, не обращая внимания на дым, от которого слезились глаза и першило в горле. Она открывала засовы, выгоняла лошадей, молилась, чтобы они бежали к выходу.

Когда она выпустила уже пятую, сзади раздался оглушительный треск. Часть крыши обрушилась, перекрыв путь назад. Мари оказалась отрезанной от выхода. Вокруг бушевало пламя, дым стал совсем непроглядным. Она закашлялась, чувствуя, что силы покидают её.

Но впереди, в последнем деннике, всё ещё бился Ночной. Элианов жеребец. Она не могла оставить его.

Мари рванула вперёд, перепрыгивая через горящие балки. Пламя лизало её плащ, волосы, но она не чувствовала боли. Только одну мысль: «Успеть, успеть, успеть».

Ночной был в ужасе. Он метался по деннику, его глаза горели безумием. Увидев Мари, он заржал так пронзительно, что у неё заложило уши. Но, когда она приблизилась, он не бросился на неё, а замер, дрожа всем телом, словно ждал спасения.

— Тихо, мальчик, тихо, — прохрипела Мари, нащупывая засов. Руки обжигало, дерево было горячим. Она дёрнула, но засов заклинило. Ещё раз, ещё. Без толку.

Сзади снова затрещало. Ещё одна балка рухнула, теперь уже совсем близко. Искры летели во все стороны, одна попала Мари на руку, и она вскрикнула от боли, но не отпустила засов.

— Ну же! — закричала она, дёргая из последних сил. И в этот момент засов поддался.

Дверца распахнулась, и Ночной вылетел наружу, едва не сбив Мари с ног. Он рванул к выходу, но путь был отрезан огнём. Жеребец заметался, не зная, куда бежать.

И тут Мари увидела узкий проход между горящими стойлами — туда, где была старая дверь, через которую она вошла. Но проход был слишком узким для лошади, и над ним нависала готовая рухнуть балка.

— Ко мне, мальчик, ко мне! — крикнула Мари и побежала, надеясь, что Ночной последует за ней.

Он пошёл. Огромный жеребец, доверившись этой маленькой, перепачканной сажей девушке, пошёл за ней, пригибая голову, чтобы не задеть горящие стропила.

Они почти добежали до выхода, когда балка над ними рухнула. Мари закричала и бросилась вперёд, увлекая Ночного за собой. Горящее дерево обрушилось в двух шагах от них, обдав волной жара и искр. Но они успели. Они вырвались наружу, в холодный ночной воздух, и Мари, споткнувшись, упала на землю, судорожно хватая ртом воздух.

Вокруг было столпотворение. Люди с вёдрами, крики, шум. Кто-то подхватил Ночного, уводя его подальше от огня. А над Мари склонилось чьё-то лицо. Она не сразу поняла, чьё. Глаза, полные ужаса и облегчения. Руки, бережно поднимающие её с земли.

— Мари! Мари, ты слышишь меня?!

Это был Элиан.

Он держал её в объятиях, и в его глазах стояли слёзы. Настоящие слёзы. Она никогда не видела его таким — растерянным, испуганным, бесконечно нежным.

— Ты сумасшедшая, — прошептал он, прижимая её к себе. — Ты могла погибнуть. Зачем? Зачем ты туда полезла?

— Лошади, — прохрипела Мари, чувствуя, как саднит горло. — Там были лошади. Твой Ночной…

— К чёрту лошадей! — выкрикнул он, и в голосе его была такая боль, что у Мари сжалось сердце. — Если бы ты погибла… я бы…

Он не договорил, просто прижал её к себе ещё крепче, уткнувшись лицом в её спутанные, обгоревшие волосы. Вокруг суетились люди, тушили пожар, перекрикивались, но для них двоих мир сузился до этого мгновения — до объятий, до биения двух сердец, до слёз, которые они не могли больше сдерживать.

— Прости меня, — прошептал Элиан. — Прости за всё. За мою гордость, за мою глупость, за то, что не слушал тебя. Я… я люблю тебя, Мари. Люблю так, что готов был сгореть заживо, лишь бы ты была в безопасности.

Мари подняла на него глаза, залитые слезами, и улыбнулась сквозь слёзы.

— Я тоже тебя люблю, — прошептала она. — С самого первого дня. С той минуты, как ты поднял меня с земли в Феарионе.

Он поцеловал её. Прямо там, среди пепла, дыма и суеты, поцеловал так, будто от этого поцелуя зависела вся его жизнь. И для Мари это было самым прекрасным мгновением на свете.

Вокруг них уже собирались люди. Кто-то кашлял, кто-то охал, глядя на них. Агата, пробившаяся сквозь толпу, всплеснула руками и, вместо того чтобы возмущаться, удовлетворённо хмыкнула:

— Ну наконец-то! А то я уж думала, эти два барана до самой старости будут друг от друга бегать.

Элиан поднял голову, но Мари не отпустил.

— Тётушка, — сказал он, и в его голосе слышалась улыбка, — распорядитесь, пожалуйста, чтобы принесли воды и чистую одежду. И позовите лекаря. Кажется, Мари обожгла руки.

— А ты? — спросила Агата, с беспокойством оглядывая племянника.

— Я в порядке, — ответил он, глядя на Мари. — Теперь я в полном порядке.

Конюшня догорала. Люди продолжали тушить огонь, спасая соседние постройки. Но двое людей посреди этого хаоса не замечали ничего. Они смотрели друг на друга, и в их глазах было столько света, что никакой пожар не мог с ним сравниться.

Мари знала: это только начало. Впереди ещё много трудностей, много разговоров, много правды, которую нужно будет сказать. Но сейчас, в эту минуту, она чувствовала себя самой счастливой женщиной на свете. Потому что он был рядом. Потому что он держал её в объятиях и не собирался отпускать. Потому что алая нить, которую видела Эмма, наконец-то связала их неразрывно. И никакой огонь, никакие испытания не могли этого изменить.