Глава 23

Когда балка рухнула, время для Элиана остановилось.

Он видел, как Мари вырвалась из конюшни с Ночным, как упала на землю, кашляя и хватая ртом воздух. Видел, как люди бросились к ней, как кто-то подхватил жеребца и уводил прочь. И в этот момент, когда казалось, что самое страшное позади, раздался тот самый звук — зловещий, леденящий душу треск, от которого кровь стынет в жилах.

Огромная, пылающая балка, державшая остатки крыши над входом, не выдержала и рухнула вниз. Прямо на то место, где лежала Мари.

Элиан не думал. Не анализировал. Не взвешивал риски. За долю секунды, отделявшую жизнь от смерти, он сделал то, что велело ему сердце — единственное, что имело значение в этот момент.

Он бросился вперёд.

Мир вокруг превратился в размытое пятно — оранжевое пламя, чёрный дым, крики людей, которые, казалось, доносились откуда-то издалека, словно сквозь толщу воды. Он не слышал ничего, кроме бешеного стука собственного сердца и одного-единственного имени, которое пульсировало в висках: «Мари, Мари, Мари».

Он успел. Бог знает как, но он успел. В тот самый миг, когда пылающая балка обрушилась вниз, Элиан накрыл собой Мари, прижимая её к земле и закрывая своим телом от удара. Тяжесть обрушилась на него — страшная, обжигающая тяжесть. Он закричал от боли, когда раскалённое дерево врезалось в спину, пробивая одежду и обжигая кожу. Но он не отпустил её. Не разжал рук. Только сильнее прижал к себе, чувствуя, как её тело дрожит под ним.

— Элиан! — закричала Мари, пытаясь вывернуться. — Элиан, нет!

— Тихо, — прохрипел он, превозмогая боль. — Лежи смирно. Всё будет хорошо.

Вокруг них уже суетились люди. Кто-то оттаскивал балку, кто-то поливал водой тлеющие обломки, кто-то кричал, зовя на помощь. Элиан не видел лиц, не различал голосов. Он видел только её — перепачканное сажей лицо, испуганные глаза, в которых отражалось пламя, и слёзы, прокладывающие дорожки на бледных щеках.

— Ты сумасшедший, — прошептала она, глядя на него снизу вверх. — Ты мог погибнуть.

— Я и погиб бы, — ответил он, и в его голосе не было ни капли сомнения. — Если бы с тобой что-то случилось, я бы не смог жить. Ты понимаешь? Не смог бы.

Балку наконец оттащили. Чьи-то руки помогли Элиану подняться, но он не отпускал Мари, поднимая её вместе с собой. Они стояли, прижимаясь друг к другу, посреди догорающих развалин, и мир вокруг них, казалось, замер.

— Ваша спина, милорд! — воскликнул кто-то из слуг. — Она вся в ожогах! Нужно срочно позвать лекаря!

— Потом, — отрезал Элиан, не сводя глаз с Мари. — Сначала — её. У неё обожжены руки. И она надышалась дымом.

— Я в порядке, — попыталась возразить Мари, но тут же закашлялась, и Элиан подхватил её, не давая упасть.

— В порядке она, — проворчала Агата, появляясь из дыма, словно боевая фурия в ночной рубашке и накинутом поверх пальто. — Оба в порядке, как же! Спина в лохмотья, руки в волдырях, а они стоят, обнимаются! Быстро в замок! Я сама займусь вами, пока этот горе-лекарь доедет.

Она замахала руками, разгоняя слуг и приказывая приготовить комнаты, воду, мази и чистые бинты. Элиан не сопротивлялся, когда его повели в замок, но руку Мари не отпускал ни на секунду. Их пальцы сплелись, и это прикосновение было важнее всех лекарств на свете.

В замке их развели по разным комнатам — Агата настояла, что сначала нужно обработать раны, а уж потом заниматься выяснением отношений. Но даже сквозь стены Мари чувствовала его присутствие. Каждое прикосновение прохладной мази к обожжённой коже отзывалось не болью, а мыслью о нём. Каждый вздох напоминал, что он жив, что он рядом, что он рисковал собой ради неё.

Через час, когда с ранами было покончено, а наспех перевязанные руки Мари были укутаны в чистый бинт, в дверь постучали. Вошла Агата, а за ней — Элиан. Его спина тоже была перевязана, на плечи накинут халат, но в глазах горел тот самый огонь, который Мари видела в разгар пожара — огонь жизни, страсти, решимости.

— Оставлю вас, — сухо сказала Агата, но в её глазах плясали бесенята. — Только недолго. Обоим нужен отдых. И без глупостей, — добавила она строго, но, выходя, подмигнула Мари.

Когда дверь закрылась, они остались вдвоём. Тишина повисла между ними, но это была не та тяжёлая, ледяная тишина последних дней. Это была тишина ожидания, тишина перед бурей признаний.

Элиан сделал шаг вперёд, потом ещё один. Опустился на край её кровати, взял её перевязанные руки в свои и поднёс к губам. Поцеловал каждый палец сквозь бинты, нежно, бережно, словно они были сделаны из хрусталя.

— Ты не представляешь, что я пережил, когда увидел, как ты бежишь в тот ад, — сказал он тихо. — Я думал, сердце остановится.

— Я не могла иначе, — ответила Мари. — Там были лошади. Твой Ночной…

— К чёрту лошадей, — перебил он, и в его голосе снова прозвучала та же боль, что и там, у конюшни. — К чёрту всё. Если бы ты погибла…

Он не договорил, закрыв глаза. Мари видела, как дрожат его ресницы, как напряжены плечи, как он борется с эмоциями, которые всю жизнь привык держать под контролем.

— Элиан, — позвала она тихо. — Посмотри на меня.

Он открыл глаза. В них стояли слёзы.

— Я люблю тебя, — сказала Мари просто. — С того самого дня, как ты поднял меня с земли в Феарионе. Я пыталась не любить, пыталась держать дистанцию, пыталась быть просто компаньонкой. Но не смогла. Ты вошёл в моё сердце и остался там. И даже когда ты злился, когда не хотел меня видеть, я всё равно любила. Потому что не могу иначе.

Элиан слушал, и с каждой её фразой его лицо менялось. Напряжение уходило, уступая место чему-то мягкому, тёплому, почти детскому в своей беззащитности.

— Прости меня, — прошептал он, прижимаясь лбом к её рукам. — Прости за мою гордость, за мою глупость, за то, что не слушал. Я так боялся… боялся поверить, боялся открыться, боялся, что ты снова окажешься ложью. А ты… ты оказалась правдой. Самой настоящей правдой в моей жизни.

Он поднял голову, и их глаза встретились.

— Я люблю тебя, Мари. Не компаньонку, не загадочную незнакомку в маске, а тебя. Со всем твоим прошлым, со всеми тайнами, со всей твоей невероятной смелостью и добротой. Ты ворвалась в мою жизнь, как этот пожар, и сожгла все стены, которые я строил годами. И я… я счастлив, что они сгорели.

Мари не выдержала. Она подалась вперёд, забыв об ожогах, о боли, обо всём, и поцеловала его. Он ответил — жадно, страстно, отчаянно, вкладывая в этот поцелуй всю боль последних дней, весь страх потери, всю радость обретения.

Когда они оторвались друг от друга, чтобы перевести дыхание, Элиан улыбнулся — той самой редкой, тёплой улыбкой, которую Мари так любила.

— Знаешь, — сказал он, — когда я увидел тебя, выбегающую из конюшни с Ночным, я понял, что ты — самая удивительная женщина из всех, кого я встречал. Ты рисковала жизнью ради моих лошадей. Ради меня. Кто ещё способен на такое?

— Любая, кто любит, — ответила Мари. — Это не подвиг, это просто… любовь.

— Для меня — подвиг, — твёрдо сказал Элиан. — И я клянусь, что больше никогда не позволю тебе рисковать собой. Никогда.

— А если я сама решу рискнуть? — лукаво спросила Мари.

— Тогда я буду рядом, — ответил он без колебаний. — Всегда. Куда бы ты ни пошла, что бы ни случилось. Я буду рядом.

Они сидели, обнявшись, и за окном медленно занимался рассвет. Пожар догорел, утихли крики, замок погрузился в усталую тишину. А в маленькой комнате на верхнем этаже двое людей, переживших эту ночь, держали друг друга в объятиях и не могли насладиться этим чудом — чудом быть вместе.

— Нам многое нужно обсудить, — сказала Мари, когда первые эмоции улеглись. — Моё прошлое, мою семью, то, что будет дальше.

— Мы обсудим, — кивнул Элиан. — Всё обсудим. Но не сегодня. Сегодня мы просто будем здесь. Вместе.

Он осторожно уложил её на подушки, сам лёг рядом, поверх одеяла, чтобы не касаться обожжённой спины, и обнял, прижимая к себе.

— Спи, — прошептал он. — Я буду охранять твой сон.

Мари закрыла глаза. Впервые за много дней она чувствовала себя в полной безопасности. В его руках, под его защитой, с его любовью. И засыпая, она улыбалась — потому что знала, что утром он будет рядом. И завтра. И всегда.

А за дверью, в коридоре, Агата приложила ухо к замочной скважине, удовлетворённо хмыкнула и, утирая набежавшую слезу, отправилась к себе. Наконец-то эти двое перестали быть идиотами. Можно было спокойно ложиться спать, зная, что в этом старом замке наконец-то поселилась любовь.