Глава 25

Утро после долгого разговора выдалось ясным и морозным. Ночной пожар, казалось, выжег не только старую конюшню, но и все тучи над Кэрвидж-Холлом. Солнце заливало комнату Мари золотистым светом, играя на стенах весёлыми зайчиками. Она проснулась от ощущения лёгкости и тепла — и не только от солнечных лучей.

Элиан сидел в кресле у её кровати, как и вчера, но теперь он не спал. Он смотрел на неё с такой нежностью, что у Мари перехватило дыхание. В руках он держал небольшую корзинку, в которой, переливаясь всеми оттенками синего и фиолетового, лежали орхидеи — те самые «Слёзы дракона», что цвели в оранжерее.

— Доброе утро, — прошептал он, заметив, что она открыла глаза. — Это тебе.

Мари приподнялась на подушках, принимая корзинку. Цветы были прекрасны — нежные лепестки, мерцающие золотыми искрами, тонкий, едва уловимый аромат. Она поднесла их к лицу, вдохнула и улыбнулась.

— Они же только что цвели, — сказала она. — Зачем ты их срезал?

— Чтобы ты знала: самое прекрасное в моей жизни я готов отдать тебе, не задумываясь, — ответил Элиан. — Даже если это цветы, которые цветут раз в три года.

У Мари защипало в глазах. Она поставила корзинку на тумбочку и взяла его за руку.

— Ты не перестаёшь меня удивлять, — прошептала она.

— Я только начинаю, — улыбнулся он. — Если ты позволишь, я буду удивлять тебя каждый день.

Он помог ей пересесть в кресло у камина, заботливо укутал пледом, принёс завтрак и снова кормил с ложки, потому что её руки всё ещё были замотаны бинтами. Но теперь в каждом его движении чувствовалась не просто забота, а глубокое, осознанное счастье — счастье от того, что он может быть рядом, может заботиться, может любить.

— Мари, — начал он, когда завтрак был закончен и они сидели, глядя на огонь. — Я должен кое-что сказать. То, что не давало мне покоя все эти дни.

Она повернулась к нему, чувствуя, как сердце начинает биться чаще.

— Я был дураком, — сказал он просто. — Гордым, слепым дураком. Я так боялся показаться уязвимым, так боялся довериться, что чуть не потерял самое дорогое, что у меня было. Ты. Когда я увидел тебя в том пожаре, когда балка рухнула… я понял, что без тебя моя жизнь ничего не стоит. Все эти годы я строил стены, защищался от чувств, считал, что долг и ответственность — единственное, что имеет значение. А ты пришла и разрушила всё одним своим существованием.

Он взял её руки в свои, осторожно, стараясь не причинить боли.

— Я никогда не встречал такой женщины, как ты. Ты смелая, ты добрая, ты умная, ты прекрасная. Ты рисковала жизнью ради моих лошадей, ты открыла мне своё сердце, несмотря на страх. Ты… ты — чудо. И я хочу, чтобы ты знала: я люблю тебя. Не за что-то, а просто потому, что ты есть. И я прошу прощения за свою гордость, за свою глупость, за то, что заставил тебя страдать.

Мари слушала, и слёзы текли по её щекам — слёзы счастья, облегчения, любви. Она прижалась к нему, чувствуя, как его руки обнимают её, как его сердце бьётся в унисон с её собственным.

— Я тоже люблю тебя, — прошептала она. — И я прощаю тебя. Всё прощаю.

Они сидели в обнимку, и время остановилось. За окном светило солнце, в камине потрескивали дрова, а они были вдвоём — и этого было достаточно для полного счастья.

В этот момент, если бы Эмма могла видеть их, она бы заметила нечто удивительное. Алая нить, связывающая Мари и Элиана, которая всё это время была натянута, как струна, вдруг вспыхнула ярким, тёплым светом и начала сплетаться в тугой, прочный узел. Она больше не просто соединяла их — она обвивала их сердца, связывая в единое целое. Нити судьбы сплелись навеки, и никакая сила в мире не могла их разорвать.

Но идиллия длилась недолго.

Сначала Мари услышала далёкий шум — голоса, топот, звон колокольчика у ворот. Она насторожилась, но Элиан успокаивающе погладил её по руке.

— Наверное, приехал кто-то из соседей узнать о пожаре, — сказал он. — Я выйду, разберусь.

Он поднялся, поцеловал её в лоб и вышел. Мари осталась одна, прислушиваясь к звукам. Голоса становились громче, и в них слышались резкие, требовательные нотки. Ей стало не по себе.

Через несколько минут дверь распахнулась. На пороге стоял Элиан, и его лицо было бледным, как мел. За его спиной маячила фигура Агаты, тоже встревоженной.

— Мари, — сказал Элиан глухо. — К тебе… гости.

Он отступил, и в комнату вошёл человек, которого Мари меньше всего ожидала увидеть.

Арман де Герельдат, её отец, собственной персоной.

Он был всё таким же, как в её памяти: высокий, грузный, с тяжёлым взглядом и властным выражением лица. Одет в дорожный костюм из дорогого сукна, при шпаге — видимо, чтобы произвести впечатление. За его спиной маячили двое вооружённых охранников в ливреях дома Герельдат.

— Мариаса, — произнёс он, и его голос, низкий и раскатистый, заполнил всю комнату. — Наконец-то я тебя нашёл.

Мари вжалась в кресло, чувствуя, как кровь отливает от лица. Элиан шагнул вперёд, вставая между ней и отцом.

— Ни шагу дальше, — сказал он твёрдо. — Вы в моём доме, и здесь действуют мои правила.

— Ваши правила, граф? — отец усмехнулся, но в его глазах не было веселья. — Это моя дочь. Она сбежала из дома, опозорила нашу семью, нарушила данное слово. Я имею полное право забрать её.

— Она совершеннолетняя, — холодно парировал Элиан. — И она не ваша собственность, чтобы вы могли просто «забрать» её.

— Она моя дочь! — повысил голос отец. — И она обязана подчиняться моей воле! У нас был договор с Бардольфом ван Хоорном, помолвка, всё было решено! А она сбежала, как последняя трусиха, опозорив меня перед партнёром!

— Опозорила? — Мари не выдержала. Её голос, сначала дрожащий, набирал силу. — Ты хотел продать меня, как товар! Ты даже не спросил моего мнения! Ты смотрел, как этот… этот старик трогает меня и говорит, что я «хороший фарфор»! И после этого ты смеешь называть меня трусихой?

Отец побагровел.

— Как ты смеешь так разговаривать с отцом? Я желал тебе добра! Бардольф — богатый, влиятельный человек, ты была бы обеспечена до конца дней!

— Я не хочу такого добра! — выкрикнула Мари. — Я хочу сама выбирать свою судьбу!

— Твоя судьба решена, — отрезал отец, делая шаг вперёд. — Собирайся. Мы уезжаем немедленно.

Элиан преградил ему путь. Его лицо было каменным, но в глазах горел такой холодный гнев, что даже охранники позади отца попятились.

— Вы ничего не поняли, — произнёс он тихо, но от этого тихого голоса мурашки побежали по коже. — Мари не уедет отсюда. Она под моей защитой. И если вы попытаетесь забрать её силой, я буду расценивать это как нападение на мой дом и на мою семью.

— Вашу семью? — отец расхохотался, но смех был натянутым. — Она вам кто? Компаньонка вашей полоумной тётки? Смешно, граф. У неё нет ни титула, ни состояния, ничего, что могло бы заинтересовать такого человека, как вы. Неужели вы всерьёз думаете, что я поверю в вашу «защиту» из альтруизма?

— Вы можете верить во что угодно, — спокойно ответил Элиан. — Но факт остаётся фактом: Мари останется здесь. Со мной.

— И на каком основании? — отец прищурился.

Элиан обернулся и посмотрел на Мари. В его взгляде было столько любви и решимости, что у неё захватило дух.

— На том основании, что я люблю её, — сказал он громко и чётко, чтобы слышали все. — И на том основании, что я намерен жениться на ней. Как только она поправится, мы обвенчаемся. И тогда она станет графиней Кэрвидж. И вы, — он перевёл взгляд на отца, — не сможете ничего с этим поделать.

В комнате повисла мёртвая тишина. Отец смотрел на Элиана так, словно у того выросла вторая голова. Мари замерла, не веря своим ушам. Агата, стоявшая в дверях, издала какой-то странный звук — то ли всхлип, то ли смешок.

— Это… это немыслимо, — наконец выдохнул отец. — Граф, опомнитесь! Она дочь торговца! У неё нет ни гроша за душой! Что скажет свет? Что скажет ваш род?

— Мой род скажет спасибо, что я наконец-то нашёл женщину, которая сделала меня счастливым, — отрезал Элиан. — А свет… плевать я хотел на свет. Я слишком долго жил по его правилам. Теперь я буду жить по-своему.

— Вы не посмеете! — взорвался отец. — Я буду жаловаться! Я подам в суд! Я…

— Вы ничего не сделаете, — перебил его спокойный голос. Это была Агата, вышедшая вперёд и вставшая рядом с племянником. — Потому что если вы попытаетесь, я лично расскажу всем вашим партнёрам и знакомым, как вы пытались продать родную дочь старому развратнику. У меня, знаете ли, связи в торговых кругах. Очень хорошие связи. Ваша репутация рухнет в одночасье.

Отец побелел. Он переводил взгляд с Элиана на Агату, с Агаты на Мари, и, видимо, понимал, что проиграл.

— Это… это шантаж, — прохрипел он.

— Это правда, — поправила Агата. — А правда, как известно, лучший друг справедливости.

Наступила долгая, напряжённая пауза. Отец тяжело дышал, его лицо покрылось пятнами. Наконец он перевёл взгляд на Мари.

— Ты понимаешь, что делаешь? — спросил он тихо. — Ты отказываешься от семьи, от положения, от всего ради… ради этого?

— Я отказываюсь от тебя, — ответила Мари, и её голос звучал твёрдо, как никогда. — От твоих планов, от твоих «выгодных партий», от твоего мира, где я была всего лишь вещью. Я выбираю любовь. Я выбираю свободу. Я выбираю его.

Она посмотрела на Элиана, и он улыбнулся ей — той редкой, тёплой улыбкой, от которой у неё каждый раз замирало сердце.

Отец понял, что проиграл. Он развернулся и, не говоря больше ни слова, вышел из комнаты, жестом приказав охранникам следовать за собой. Через минуту внизу хлопнула входная дверь, и во дворе застучали копыта — карета уезжала.

Мари сидела, не в силах пошевелиться. Всё произошло так быстро, так неожиданно… Она смотрела на Элиана, на Агату, и не верила, что это реальность.

— Он уехал, — прошептала она. — Правда уехал?

— Правда, — ответил Элиан, подходя и опускаясь перед ней на колени. — И больше никогда не посмеет тебя тронуть. Я обещаю.

Он взял её лицо в ладони и поцеловал — нежно, бережно, обещая всем своим существом, что теперь она в безопасности.

Агата деликатно выскользнула за дверь, оставляя их вдвоём.

— Ты серьёзно? — спросила Мари, когда они оторвались друг от друга. — Насчёт женитьбы? Ты не шутил?

— Никогда в жизни не был так серьёзен, — ответил Элиан. — Я хочу, чтобы ты стала моей женой. Если ты, конечно, согласна.

— Согласна, — выдохнула Мари, и слёзы снова потекли по её щекам. — Да, тысячу раз да!

Он обнял её, прижимая к себе, и они сидели так, в обнимку, пока за окном не начало темнеть. А над их головами алая нить судьбы сияла ярче тысячи солнц, сплетённая в прочный, нерушимый узел, который не могли разорвать никакие отцы, никакие условности, никакие преграды. Потому что это была настоящая любовь — та, ради которой стоит рисковать, бороться и жить.