Глава 13

Елена Ивановна Чарушина иногда была просто невыносимой. Надоедливой и непонятливой. Поэтому, когда мама позвонила второй раз, Регина поднялась из-за стола и, захватив телефон, вышла из кабинета. Разговор будет о Реймане, а говорить при Кристине, коллеге по работе, неудобно. Мать только сейчас узнала о расставании с Владиком. Не то чтобы Регина скрывала, но и намеренного объявления не делала. Да и не считала она, что о каждом своем шаге должна отчитываться. Личная жизнь — это ее личная жизнь.

Дни летели быстро. Суетливо. Впопыхах. То опаздывала на работу, то спешила поскорее с нее уйти. То домой бежала забрать кое-какие вещи, то к Шамраю торопилась. Все время вместе. Каждую свободную минуту рядом. Говорят, нельзя так: можно быстро друг другу надоесть. Надо быть отстраненной и загадочной, очаровывать, завлекать, постоянно что-то придумывать и держать мужчину на расстоянии. Но разве с Вадимом это возможно? Между ними расстояние — только для вздоха.

Пройдя от двери чуть дальше по коридору, Регина остановилась у окна с большим спатифиллумом на подоконнике. За лето цветок разросся и теперь радовал глаз здоровым глянцем пышной зелени и нежными белыми цветами.

— Мама, мы с Владом расстались, — повторила, ответив на звонок матери и надеясь, что первое удивление прошло, и разговор пойдет в более спокойном тоне.

— Почему?

— Какая разница? Расстались, и все. Я так решила, — ответила резковато, дабы тоном оборвать последующие вопросы. И не думала посвящать мать во все неприятные подробности самого расставания и последующего общения с Владом. Незачем ей это знать. Ни к чему.

— Что за глупости? — предсказуемо возмутилась Елена Ивановна. — Я так и знала, как чувствовала!

— Мама, прекрати! — невольно вспылила Регина, хотя знала свою мать. И знала, что та еще долго будет докучать подробными выяснениями. — Я не ребенок, сама разберусь, с кем мне встречаться, а с кем расставаться. У меня свои причины и объяснять я их не буду.

— Мне Владик вчера звонил и ничего не сказал. Я сегодня от тебя об этом первый раз услышала.

— Зачем он тебе звонил? — пришла очередь дочери удивляться.

— Поинтересовался, как у меня дела, как здоровье. Спасибо, что хоть он про меня помнит, а то ты про мать совсем забыла.

— Перестань. Я всегда на связи. Мама, ради бога, не нагнетай и, прости за прямоту, я тебе сообщила, что с Владиком рассталась, только из вежливости. Потому что ты с ним лично знакома. И больше я ничего не хочу обсуждать. В этом нет надобности.

И самой не нравилось, как звучали ее слова, как нетерпимо резок стал тон, котором говорила, но иначе не получалось. Сколько можно говорить о Реймане? От одного его имени начинало потряхивать. Кто бы знал, что их милый вялотекущий роман обернется для нее такими проблемами.

— Какой ты все-таки можешь быть упрямой! Молчишь, молчишь, а потом как вытворишь что-нибудь, только диву даешься! Ты как… — оборвалась Чарушина-старшая, будто поперхнувшись словами.

— Знаю. Я как отец, — засмеялась дочь, чуть смягчившись, хоть в их семье «как отец» было почти ругательством. — В конце концов, мама, я не плачу, не жалуюсь, я счастлива, что все так вышло. Ты и представить не можешь, как я сейчас счастлива. Разве было бы лучше бесконечно названивать и плакаться о своих проблемах?

Мать громко вздохнула и ничего не ответила. То ли раздумывала над ответом, то ли не хотела соглашаться с дочерью.

Регина, воспользовавшись возникшей паузой, решила попрощаться:

— Мамуль, давай потом созвонимся, я же на работе сейчас, — говоря это, понимала, что «потом» она тоже не будет объясняться и обсуждать Владика. Не может быть у них никакого разговора «потом». Как и не плакалась бы она, не названивала, случись у нее действительно проблемы.

— Да-да, — рассеянно донеслось из трубки.

— Я же люблю тебя и не хочу, чтобы ты попусту волновалась.

— Как же я могу не волноваться? Какая мать желает, чтобы ее ребенок испортил себе жизнь?

Регина еле сдержалась, чтобы не добавить, что оставаться с Рейманом — это как раз испортить себе жизнь, но не стала.

— Господи, мама, мне двадцать два года, у меня вся жизнь впереди! — улыбнулась она. Отчасти словам матери, но в большей степени своим мыслям.

Мыслям, от которых внутри стало тепло, и в груди что-то яростно толкнулось, почти срывая ее с места. Она подумала о Вадиме. Перед глазами встало его лицо. Четко каждая черточка. Если бы умела рисовать, нарисовала бы его портрет по памяти. Нет, она бы даже в полный рост его нарисовала безошибочно. Знала его всего. Ничего матери про него не говорила. Показалось, что не время. Не так нужно о Вадиме рассказывать. Он сейчас, будто второй после Влада. А он первый такой и единственный. Любимый.

Она готова провести с ним всю жизнь. Это легко представить, когда чувства и принадлежность мужчине становятся частью натуры. Может, рано? Но такая у них с Шамраем любовь. Шальная. Быстрая. И сумасшедшая, когда не до сомнений. Живешь только чувствами: мучаешься ревностью, дышишь нежностью, горишь страстью. Еще не звучали признания, но верилось, что Вадим любит. Страшновато это — верить чувствам мужчины вот так, на первый взгляд, безосновательно. Но даже негативный опыт с Владиком не смог научить ее осторожности. Шамрай сильнее. Его чувства сильнее. Сильнее ее сомнений, разочарований поступками другого мужчины и страха, что когда-нибудь все может разрушиться.

Вчера впервые за эти несколько недель ночевала дома одна, без него. Вадик допоздна был занят, и Регина сама попросила его не приезжать. Дел домашних накопилось, а он, если приедет, точно ничего не даст сделать. На выходные откладывать тем более нельзя — снова будут вместе, у него. Или не у него, но точно вместе. Ночевала одна, но не спала. Не могла без него заснуть. Допоздна смотрела телевизор, потом ворочалась с боку на бок. В итоге совсем не выспалась и сегодня до обеда страдала головной болью. Катастрофически быстро она привыкла к тому, что он всегда рядом. Если не физически, то в мыслях, чувствах, в звонках, в сообщениях. Отвозил на работу, забирал с работы, приходил к ней на работу. Его уже все знали. И о них всё знали. Больше, чем нужно. Не потому, что они с Вадиком были слишком болтливы или спешили выставить свои чувства напоказ, нет. Просто Шамрай не умел вести себя тихо. Любить тихо он тоже не умел.

Глубоко вздохнув, с этим глотком воздуха Регина набралась и смелости. Сейчас ей предстоит еще более неприятный разговор. С Владиком. Не в страхе дело или неловкости — в отвращении, которое испытывала к нему. Видит Бог, не хотела говорить о нем плохо, но он сделал все, чтобы она его возненавидела. Сейчас трудно представить, что когда-то испытывала к нему теплые чувства. Но ведь испытывала же… встречалась с ним. Не бывает бесцельных отношений. Зачем-то люди нужны друг другу. Молодость, легкость мышления, потребность в новых ощущениях и романтике. Рейман своим поведением все обесценил. И их прошлые отношения, и ее порывы. О дружбе речи не шло, но они могли остаться в нормальных человеческих отношениях. Могли относиться друг к другу нейтрально. Но Рейман пожелал другого.

Оставить без внимания его звонок матери Регина не могла. Вероятно, этого он и добивался.

— Не звони моей матери! Не тревожь ее! — накинулась на него, как только он ответил.

Влад рассмеялся, не спеша ни оправдываться, ни хоть как-то объясняться.

— И перестань писать мне гадости!

— Я ничего не писал тебе, — хладнокровно солгал.

— Оставь меня в покое, иначе я все расскажу Вадиму.

— Расскажи, — со смешком отреагировал Рейман. — Что именно ты ему расскажешь? Что я твоей матери позвонил и побеспокоился о ее здоровье?

— О твоих сообщениях расскажу, которые ты мне каждый день с незнакомого номера шлешь!

— Это не я, — спокойно продолжал утверждать Владик. — Не знаю, с кем ты еще спуталась и кто тебя каждый день достает, но я тебе ничего не шлю.

На какой-то момент Регина засомневалась, но сомнения свои тут же отбросила, вспомнив выпад с парфюмом.

— Не ври!

— Признаюсь, один раз было. Тогда, после нашего разговора в кафе. Но ты меня сама довела, выставив перед друзьями на посмешище. Я сделал это на эмоциях и не жалею. За это могу перед ним извиниться. Ведь, правда, трусливо вы поступили, не смогли в глаза признаться. Ведете себя как крысы. А больше я тебе ничего не писал.

— Больше некому. Я знаю, что это ты, — приглушила тон. Акустика в пустом коридоре такая, что их разговор будет слышен повсюду.

— Пусть Вадим попробует это доказать. Найдет, кому этот номер принадлежит, — улыбнулся Рейман.

Знала, что улыбается. Будто наяву видела его гадкую ухмылочку. Это раньше она по тону голоса не всегда определяла его настроение, а сейчас только так.

— Он найдет!

— А вдруг владельцем номера окажусь не я? И этот владелец подтвердит, что у тебя была с ним связь? И ты поступила с ним так же гнусно, как и со мной?

— Какая связь, Рейман! — вскрикнула она, снова потеряв самообладание.

— Как какая? Был я, значит, могли быть и другие…

Регина оборвала разговор, потому что он бессмысленный. Какой же Рейман омерзительно наглый. Бесчеловечный какой-то, беспринципный. Хотя нет, он, определенно, с принципами, только эти принципы недоступны ее пониманию. Чего он хотел? До истерики ее довести? Понял, что она Вадику ничего не сказала, и продолжил ее добивать. Рейман должен быть просто «бывшим». Просто парнем, с которым она недолго встречалась. А он стал черным пятном. Грязной частью прошлого, которая марает не только ее саму, но и Вадима. Бросила ведь тогда, что оправдываться за Влада не собирается, но оправдаться уже хотелось. То ли перед Вадиком, то ли перед самой собой. За то, что Рейман был. За то, что встречалась с ним. За свою слепоту и недальновидность. За не вовремя проявленную мягкость. За попытку поверить…

Чтобы успокоиться и как-то переключить свои мысли, Регина погладила ланцетные листья стоящего на подоконнике цветка. Еще пару минут постояла у окна. Смотрела сквозь стекло, но ничего не видела. Телефон снова зазвонил. Это был Вадим, узнала по звонку, не глядя на дисплей.

— Киса моя, привет, — привычно тепло сказал он.

— Привет, — ответила она, надеясь, что в голосе уже нет волнения.

— Вы пообедали?

— Нет еще.

— Отлично. Я сейчас заеду. Пиццу вам принесу.

— Жду тебя, — сказала Регина и больше ничего не смогла выдавить из себя. Хорошо, что Вадиму этого оказалось достаточно.

Услышав, что он сейчас придет, незаметно для себя двинулась по коридору. Будто ему навстречу. Опомнилась только на лестнице и вернулась обратно. Зашла в кабинет, поставила чайник.

— А твой сегодня зайдет? — спросила Кристина.

— Зайдет… — вздохнула, — мой сегодня зайдет.

— А то прогул ему за вчера.

— Угу, — Чарушина обменялась с коллегой улыбками. — Только что звонил, сказал пиццу принесет, чай попьем.

— Как хорошо. Вернее, не очень хорошо. Только Кристина решила сесть на диету.

— Брось ты эти мысли, — сказал входящий в открытые двери Шамрай. Регина специально оставила их распахнутыми.

Кристина рассмеялась. Чарушина, увидев его, обрадовалась:

— Я думала, ты еще далеко.

— Я уже здесь, — довольно сказал он, положил коробку с пиццей на столик для кофе-пауз и потянулся обнять.

Регина деликатно чмокнула его в щеку, приобняла без страсти — на работе же все-таки — собралась отстраниться и не смогла. Приникла. На глаза навернулись непрошенные слезы, и захотелось пожаловаться. Рассказать, как Рейман ее достал. Повиснуть на плече и расплакаться.

— Что случилось? — спросил Вадим, словно почувствовав неладное.

— Соскучилась, — прошептала она, не солгав. — Ты будешь чай?

— Нет. Это все для вас, девочки. Я сытый.

— Кристина, ты зеленый будешь или черный?

— Зеленый.

— Я так и думала.

Кристина взяла налитый чай, кусок пиццы и снова уселась за рабочий стол. Регина поступила так же, тоже вернувшись в свое кресло. Шамрай присел на стул около ее стола, двинул вбок вертикальный лоток для бумаг, чтобы удобно уместить локти, задел степлер, поймал его на лету и положил на место.

Чарушина улыбнулась:

— Вадя пришел — на столе сразу бардак.

— Правильно. У работающего человека на столе должен быть бардак. Посмотри, какой у Кристины Николавны беспорядок. Потому что она прилежно работает, а ты бездельничаешь.

— Не переживай, Вадим Константинович, скоро начнется учебный год, и у Регины дел невпроворот будет, работы по самые гланды, — на дружеской ноте поддержала его Кристина.

— Он не за это переживает, — сказала Регина и отвела руку Вадима, когда тот потянулся к ее груди.

— Крошку убрать…

— Угу, крошку… знаю я… — прошептала, машинальным движением смахивая что-то с груди.

Шамрай придвинулся к ней и заговорил почти беззвучно:

— Киса, дай хоть пылинку с тебя сдуть, соскучился же. — Легонько подул ей на шею.

— Какие вы романтичные, смотрю на вас, и своего придурка хочется приласкать, — засмеялась коллега Чарушиной.

— Ты милейшая умная женщина, ты не могла выйти замуж за придурка, — глянул на нее уверенным взглядом.

— Могла, — вздохнула она, смягчившись от комплимента. — В двадцать лет я смогла.

Вадим развернулся к ней всем корпусом и некоторое время смотрел в лицо. Кристина замерла, взглядом выразив внимание.

— Кристиночка Николавна, отпусти погулять, — начал он, дождавшись, когда между ними протянется тонкая ниточка понимания.

— Вадик… — попыталась остановить Чарушина, сразу сообразив, к чему тот ведет.

— Тихо, Реня, — мягко оборвал ее и подсел к соседнему столу, доверительно понизив голос: — Вот она там сидит пасьянсы раскладывает, а мы могли бы сейчас заниматься чем-нибудь другим. Полезным. В кино, например, пошли бы или на выставку.

— Так я тебе и поверила. Что ты на выставку с ней собрался, — по-доброму усмехнулась Кристина.

— Будь другом, смерть как устал работать.

— Верю, что устал. Ты же каждый день к нам как на работу.

— Конечно. Реня и я — одна сатана. Ты глянь, какое она сегодня платье веселенькое надела. — Повернул голову и посмотрел на Регину. Единственное, что он хотел сейчас сделать — это снять с нее платье. Короткое, хлопковое, брусничного цвета. — Вот как я сейчас уйду и оставлю ее тут в этом платье?

— Ума не приложу.

— Просто представь, вот случилась у тебя в жизни огромная проблема. И решить эту проблему может только один в мире человек. И этот человек — я.

Кристина Николавна помолчала, всерьез задумавшись, можно ли рассчитывать на его предложение, или Шамрай ей просто зубы заговаривает.

— Я не шучу, — добавил он, развеивая ее сомнения не только словами, но и взглядом, который вдруг стал пытливо-острым. — Так бывает в жизни, что помочь некому. Или сделать нужно что-то такое, чтобы никто не знал. А я умею хранить секреты.