Глава 19

Рейман

После нашего разговора я не находил себе места. Почти двое суток не спал, а потом пригласил Регину в свой загородный дом, и у нее не нашлось ни одного способа отказаться от приглашения.

Электрошокер — самый лучший довод.

Сама виновата, не нужно было меня злить. Зато сейчас она тихая. Послушная. Смирно лежит на диване. Там, куда я ее положил некоторое время назад. В той же позе, в какой я ее уложил. Сейчас она похожа на Снежную Королеву. Нет, она олицетворение самой зимы. Белое, сливающееся по цвету с меховым пледом, лицо. Синюшные губы. Белые джинсы, светло-серый свитер. Во всем холодная безмятежность.

Ну, вот… кажется, очнулась…

— Ты так долго не приходила в себя, что я начал волноваться.

В ответ молчание. Только глаза цвета моря широко открыты и смотрят на меня с непонятным выражением. То ли страх в них, то ли ужас, то ли боль…

Как меня это бесит! Я же не монстр! Зачем на меня так смотреть?!

— Скажи что-нибудь, — прошу пока спокойно и возвращаюсь к своему занятию: продолжаю молоточком для отбивания мяса разбивать ее сотовый. Вернее, превращать в пыль то, что от него осталось. Не хочу, чтобы нам кто-то мешал.

— Какой ты заботливый… аж дурно от такой заботы, — шепчет Регина, зажмурившись.

Она не кричит, не пытается звать на помощь, не угрожает мне. Не просит снять с рук нейлоновую стяжку. Не знаю, хорошо это или плохо, что Регина не сопротивляется. Но знаю точно: мне не нравится ее пассивность. Это не интересно. Прошлый раз она кричала и даже умудрилась меня ударить.

— Влад, я пить хочу, — говорит шепотом.

У меня мурашки от ее голоса. Как же мне нравится ее голос и то, как она произнесла мое имя.

Жду, пока позовет еще раз. Но снова молчание.

— Дура! Почему ты такая непонятливая! — рявкаю и стучу кулаком по дивану около ее головы. Выдыхаю и успокаиваюсь. — Чего ты хочешь? Повтори.

— Я хочу пить, — послушно и тихо повторяет. Сглатывает.

Губы у нее пересохли и потрескались. Она сегодня не накрашена, но это ее совсем не портит. Напротив. Ей синева под глазами и легкая усталость к лицу. С ними она натуральная, живая, как настоящий чувствующий человек. Женщина должна быть такой и не должна быть куклой в маске.

— Пойдем. Что же ты сразу не сказала! Пойдем скорее! — Хватаю ее за руку и рывком тяну за собой.

Регина не успевает вскочить на ноги, падает на колени. Едет по ковру, яростно перебирая ногами. Не обращая внимания на возгласы и стоны, тащу ее по гостиной.

Пить же хочешь! Поторопись!

Ногой она задевает торшер, который разбивается вдребезги, чудом не упав ей на голову.

— Поднимись ты, наконец! — бросаю ее на пороге кухни.

Как же меня раздражает женская неловкость!

Чарушина поднимается на ноги и, прихрамывая, подходит к столу. Я наполняю для нее пластиковый стаканчик, но, прежде чем подать воду, освобождаю ее запястья от стяжки: разрезаю ножницами, а ножницы убираю подальше.

Вижу ее испуганный ищущий взгляд и усмехаюсь:

— Ты же не думала, что я дам тебе стеклянный стакан, чтобы ты зарядила мне им в голову? Если хочешь сделать мне больно, попробуй сделать это голыми руками.

Она молча опускает глаза и жадно пьет воду.

Мне так хочется залезть в эту милую головку. Проникнуть во все тайные мысли и узнать, что именно сейчас думает Чарушина. Именно в эту минуту. Что она думает. О чем. Или о ком.

— Попила?

— Да, — выдыхает. — Спасибо.

Боже… Внутренности тают от этой благодарности. Эта девочка само совершенство. Глажу ее по щеке. Черт, и забыл, какая у нее нежная кожа. Замечаю красную ссадину… Как же меня это расстраивает. Это очень плохо. Очень. Поранить такое прекрасное лицо — чистой воды зверство.

Я не хотел поранить ее. Совсем не хотел. Только не сейчас.

— Где ж ты так ударилась? Нужно срочно обработать царапину, чтобы зажила быстрее.

Достав из аптечки перекись, выплескиваю жидкость на льняное кухонное полотенце и прикладываю к ее щеке. Преодолевая отвращение, стираю капельку крови. Сам собой горжусь. Ненавижу кровь. Кровь — это примитив, грязь. А мне по душе ум. Ум — это интеллект, холодность, расчет. Чистота…

— Давай я сама, — Регина поднимает руку, собираясь забрать салфетку.

— Пойдем, я тебе что-то покажу, — хватаю тонкую ладонь и тяну за собой. — Давно хотел, да все никак не выходило. Ты красивая девушка, любишь красивые вещи, ты должна это оценить.

Мы идем в одну из комнат на первом этаже. Тут буквально пару шагов, наискосок у лестницы. Не знаю даже, какое определение дать этому месту, чтобы Регина поняла. Это мой музей, мой мир. Цитадель покоя и умиротворения. Обычно сюда никому нет входа, даже моей матери. Но сегодня день особенный.

— Красиво, правда? — оглядываю стены с привычным душевным трепетом.

Чарушина почему-то не спешит, ступая неохотно, и я подталкиваю ее в спину. Она тоже смотрит на стены. Ловлю ее взгляд, замечая в нем брезгливость и отвращение.

— Тебе нравится? — спрашиваю явной с угрозой.

Пусть только попробует сказать, что не нравится.

Пусть только попробует не оценить эту красоту!

— Да. Это очень красиво, — отвечает она. — Я… просто ошеломлена. Никогда такого не видела. Вообще никогда.

— Правда? — удивляюсь, вновь чувствуя гордость.

В этой комнате все увешано и заставлено рамками. В них не фотографии, под стеклом — бабочки. Застывшие в своей красоте. Замеревшие в одном мгновении. Бескровные. Гениальные.

Их тут несколько сотен. Или больше тысячи. Счет им давно потерян.

— Конечно, правда. Это пот… потрясающе. Где ты их взял? Расскажи, — голос у нее дрожит, но это неудивительно. Сейчас она упокоится, придет в себя, и все будет хорошо.

— Я ищу. Заказываю. Покупаю. По-разному бывает. У меня очень много редких экземпляров.

Регина глубоко вздыхает. Я слышу ее вздох и понимаю его. Когда вхожу сюда, на меня накатывает то же ощущение. Ощущение спокойствия. Целостности. Хочется дышать и дышать, и дышать…

В этой комнате вечность…

— Чувствуешь, да? Ты тоже это чувствуешь? — улыбаюсь. — Особенное состояние. Здесь ощущаешь себя… — пытаюсь подобрать правильное слово.

— Немножко Богом? — говорит она, глядя на большой письменный стол.

На нем лежат открытые рамки. И мои вчерашние шедевры. Иногда из нескольких редких экземпляров я делаю один — еще более уникальный. Я собираю его по частям, насаживая на иголку тельце одной бабочки, голову от другой, а крылышки от третьей. Никому и не представить, какая это тонкая работа. Во-первых, можно пораниться. Во-вторых, одно неверное движение, излишнее давление — и бабочка в твоих руках превращается в прах.

— Давай не будем лукавить, очень приятно владеть чем-то редким. Владеть и делать с этим все, что хочешь. Это и тебя самого делает… особенным. — Подхожу к столу и аккуратно беру одного из моих прекрасных Франкенштейнов. Не устаю любоваться.

— Да, Рейман, ты особенный… если б я только раньше поняла… насколько…

Поднимаю взгляд и в отражениях стекол вижу, как Регина делает шаг назад, озирается, будто хочет бежать.

— Если попытаешься убежать, — спокойно предупреждаю, — я догоню и оторву тебе голову. Как этой бабочке. Ты можешь выйти за дверь, она открыта. Можешь выпрыгнуть в окно, его ты тоже легко откроешь. Но дальше территории участка все равно не уйдешь, ворота заперты. Кричать бесполезно. Тут всем наплевать, кто и что делает у себя за забором. — Случайно уколовшись об иглу, я злюсь. Как больно! Этот маленький укол просто выводит меня из себя. — Если ты выйдешь за дверь без моего разрешения, я оторву тебе голову! Ты меня поняла?! — ору во всю глотку, чтобы ни тени сомнений не было: сделаю все так, как сказал. Для убедительности ударяю по столу, раз-второй, с сухим хрустом растирая в порошок бабочки, дорогостоящие экземпляры, которые собирал годами.

— Владик, успокойся, я никуда не собираюсь уходить, — тихо говорит она, послушно замерев.

— Вот и хорошо, — с удовлетворенным вздохом протягиваю руку. — Наконец-то мы одни и можем поговорить обо всем спокойно. Пойдем.

Регина смотрит на стол, потом на мою руку, потом мне в лицо. Снова на мою ладонь… и протягивает свою.

Хватаю ее ледяные пальцы. Мы снова идем на кухню.

Там я усаживаю ее за барную стойку, сам сажусь по другую сторону, и мы сидим, как двое безумно влюбленных: держимся за руки и, не отрываясь, смотрим друг другу в глаза. Руки у нее такие же ледяные. Чувствую, как дрожат. Это очень плохо. До хруста сжимаю их. Чтобы унять дрожь.

Нет, это не у нее руки дрожат. Это у меня руки дрожат. Плохо. Надо это исправить. Я так ждал нашего разговора, нашей встречи, а мысли путаются. Вместо них черная бездна. Пустая, ничем не занятая. Может быть, там были какие-то воспоминания, которые теперь стерлись. В последнее время такое происходит со мной очень часто, но я не бездействую и все время ищу, чем занять эту чернильную пустоту.

Выпускаю из рук ее тонкие пальцы. Придется выпить таблетки, хотя давно этого не делал. Не помню, когда пил их последний раз. Полная баночка стоит в шкафчике на верхней полке. Таблеточки для мозга, как называет их мать. Я давно перестал их пить. Мне с ними плохо. Они мне тоже мешают. Я хочу делать только то, что я хочу, а с ними не могу. А сейчас я все могу. Все, что я знаю и умею, наконец соединилось в нечто сверхвеликое и неземное. И пусть только кто-нибудь еще попробует надо мной посмеяться.

Закинув в рот одну пилюлю, запиваю ее водой, но таблетки далеко не убираю. Ставлю на стол рядом с собой: вторую выпью позже.

— Зачем ты меня сюда привез? — тихо спрашивает она.

— Хотел, чтобы нам никто не мешал.

— Не мешал делать что?

Смотрю ей в глаза и догадываюсь, о чем она думает.

Черт возьми, как приятно читать ее мысли!

— Нет-нет, сексом мы займемся позже. Ты сейчас так слаба, я хочу, чтобы ты отдохнула и успокоилась. Пока что мы просто поговорим. Не упрямься. Просто поговорим. Как в старые добрые времена. Помнишь? Ты всегда твердила, что я приятный собеседник и со мной интересно.

— Так и есть. — Смотрит вниз, на свои ладони.

— Реги-и-на, — произношу я, растягивая имя. — Ты тоже как бабочка. Такая же красивая и легкая. И имя у тебя красивое. Благородное. А он зовет тебя… как собаку. Реня. Ну что это? Ей-богу, как собаку.

— Как кошку, — шепчет она. — Он зовет меня как кошку.

— А ты у нас такая вся из себя кошечка? Гуляешь сама по себе?

— Наверное.

Жду, что скажет что-то еще. Мне не нравится, когда она молчит. Но Чарушина снова становится холодной. Смотрит на мой сотовый, лежащий на столе экраном вниз. Время от времени светящийся дисплей бросает блики на глянцевую поверхность: кто-то беспрестанно мне названивает. Наверное, мать. Кто еще?

— Ответь, Владик, иначе мы не сможем поговорить спокойно, — советует она.

Раздраженно вздыхая, беру сотовый. Надо ответить, а то меня и самого напрягают эти бесконечные звонки.

— Владик! — кричит в трубку мать. — Ты почему не отвечаешь? — голос истеричный, натянутый, как струна. Словно вот-вот оборвется. Ненавижу этот голос. Ненавижу свою мать.

— Мне некогда.

— Владик, ты пил лекарства?

— Да! — ору я. — Пил я твои чертовы лекарства! — сбрасываю вызов. Хочу отключить телефон.

— Влад, не кричи на маму. Твоя мама тебя очень любит. Она переживает, — говорит Регина.

Ладно. Перезвоню матери позже.

Кладу телефон на стол и возвращаюсь к разговору:

— Женщина не может быть сама по себе. Женщина не самостоятельна. Женщину можно вылепить от и до. Она всего лишь сосуд, который всегда наполняет мужчина. И даже ты, несмотря на свой ум, обыкновенная дура.

Чарушина неожиданно улыбается. Эта улыбка на ее лице выглядит инородно. Будто приклеенная. Чужая.

— Чему ты улыбаешься?

— Считаю минуты, Рейман. Сколько тебе осталось жить.

Я усмехаюсь. Сколько ложной самоуверенности. Вижу же: вот-вот от страха в обморок упадет, но природное самообладание делает ее лицо непроницаемым. Люблю уравновешенных людей. Но еще больше люблю эту их уравновешенность разрушать. Нет, я не маньяк, я очень люблю людей. Люди такие предсказуемые, такие бездарные и примитивные. Хорошие, милые людишки… Я их люблю.

— Ты меня пугаешь? Я не боюсь.

— Что еще раз доказывает, что ты совсем слетел с катушек. Потому что даже у самого отъявленного негодяя есть чувство самосохранения. У тебя его нет.

— Нет, просто я умнее всех вас вместе взятых. Я всегда на десять шагов впереди вас.

— Докажи.

— Кому?

— Не мне же. Зачем мне что-то доказывать? Я же обыкновенная дура, мое сознание меркнет перед твоим гением.

— Хочешь, чтобы я отпустил тебя и нашел кого-то другого? — смеюсь я. — Тогда ты точно глупа.

— Нет. Докажи тому, кому ты всю жизнь что-то доказываешь.

Злая кровь ударяет в виски, когда я понимаю, о чем она говорит. О ком.

— Доказывать что-то всегда неблагодарное дело. Потому что любая истина многозначна. И не любая правда есть истина. Все можно оспорить, все поправить, на все можно возразить.

— Тогда накажи его, — шепчет она голосом сирены. — За все. Что он тебе сделал.

— Я бы рад. Но есть одна проблема. Он сейчас далеко.

— Нет, — снова улыбается она. — Он ближе, чем ты думаешь. Он скоро будет здесь. Когда он приедет, впусти его.

— Ты обманываешь меня. Зачем?

В комнате висит горячая тишина. Чарушина замолкает. Только дышит глубоко и ровно, и я незаметно для себя начинаю дышать с ней в такт.

— Нет. Не обманываю. Посмотри на меня, — оттягивает высокую горловину кофты вниз, и я вижу у нее на шее красное пятно. — Владик, ты же умный. Разве я должна объяснять тебе происхождение подобных пятен на теле женщины?

Вижу. Знаю. Не нужны мне никакие объяснения. Сказал бы, что лжет, но знаю: она ни с кем, кроме Шамрая, действительно не трахается.

— Ты же знаешь, у меня никого нет, кроме него, — подтверждает мои мысли. — Он в Москве. Ночью прилетел… и сразу ко мне… соскучился… а сегодня должен был за мной заехать, но я поторопилась… — медленно говорит и касается кончиками пальцев моего правого запястья, — ушла пораньше, сказала, что сама доберусь и буду ждать дома, пока он закончит свои дела… я поторопилась, потому что тоже соскучилась… Света должна была меня встретить. У него же квартира на сигнализации, я так и не научилась с ней справляться, все время боюсь что-нибудь сделать не так. Я позвонила Свете и сказала, что выезжаю. Я позвонила Вадиму и сказала, что выезжаю. И не приехала. Мне даже страшно представить, что с ним сейчас творится. А ты представляешь?

О, да… Я представляю. Регина не из тех, кто может внезапно исчезнуть. А тут… на работе ее нет, дома ее нет. Телефон у нее не отвечает. Просто прекрасно.

От этого осознания по телу проходит приятная дрожь.

— Представь его состояние, — продолжает говорить она. — Представь, как ему плохо. Полдела сделано. Ты его почти разрушил. Осталось совсем чуть-чуть. Он меня ищет. Он скоро будет здесь. Накажи его. Размажь. Разори в порошок. Открой ему дверь. Больше ничего не надо. Просто впусти. И покажи… что я снова выбрала тебя.

Новая волна сладостной дрожи проходит по позвоночнику. Злой огонь разгорается в груди все сильней и жарче. Я уже не в состоянии его притушить.

Очередной звонок матери сбивает меня с мысли и портит весь настрой.

Хватаю трубку и ору:

— Что тебе надо, черт возьми! Оставь меня в покое!

— Ты обманываешь меня, Владик! Почему ты не улетел? Ты же должен был улететь еще вчера! Ты же обещал! Где ты находишься?

— Остановите своего психа! — кричит Чарушина, и я тут же ударяю ее по лицу, чтобы заткнулась. Ударяю со всего маху. Так сильно, что она слетает со стула и падает на пол.

— Владик, что ты делаешь! — верещит мать, впадая в истерику. Не могу слышать ее вопли. Просто не могу! — Я же сказала тебе не подходить к ней! Где ты находишься? Ответь мне сейчас же! Отпусти девчонку, слышишь меня! Отпусти ее! Не подходи к ней! Почему ты не уехал, Владик… ты же должен был уехать… — протяжно воет в трубку.

— Оставь меня в покое! Ты мне мешаешь! — сбрасываю вызов. Швыряю телефон на стол.

Черт, черт… Черт!

Обхожу барную стойку и опускаюсь на колени.

Я не хотел. Так не должно быть.

Регина без сознания лежит на полу. У нее из носа течет кровь. Она вся в крови. Все лицо. Волосы.

Бл*ть! Меня тошнит от ее крови. От этого противного железистого запаха меня сейчас вырвет.

Так не должно быть! Не должно!

Дерьмо… Вот… гребаное… дерьмо!

Но мысль, которую поселила во мне Чарушина, жжет затылок. Все тело. У меня горят руки от предвкушения.

Снова телефонный звонок, и на этот раз я отвечаю сразу, подстегнутый бешеным внутренним огнем.

— Мы тебя уже заждались.

— Не сомневаюсь.

— Приезжай, посмотри на свою королеву. Как она тебе верна. Как она тебя любит и скучает по тебе… в моей постели.

— Ладуля, беда ты бедовая, открывай. Я уже приехал.

Подхожу к окну и вглядываюсь в темноту. Вижу за воротами отсвет фар. Действительно. Приехал.

Возвращаюсь к Регине и подхватываю ее на руки. Ее бесчувственное тело кажется тяжелее, чем оно есть на самом деле. Тащить девку ужасно неудобно, поэтому передумываю нести ее в спальню на второй этаж, перетаскиваю в гостиную и укладываю на ближайший диван. Снимаю с нее кофту, майку. Вытираю с лица кровь, но почему-то она не впитывается, а еще больше размазывается. У меня липкие руки. И рубашка на груди тоже в ее крови.

Бл*дство какое!

Надо снять с нее джинсы, но они узкие. Расстегнул, но содрать не смог.

Ладно, хрен с ним. И так сойдет. Некогда уже.

Поправляю ее голову, укладывая на подушку.