Глава 22

— Вадик, я вещи взяла?

— Взяла.

— А лекарства?

— И лекарства. И кошелек, и паспорт, — подтвердил Вадим. — Воду в ванной я перекрыл.

Сегодня Регина была рассеянна, как никогда. Возможно, это из-за кучи таблеток, которые закинула в себя вместе с завтраком, или из-за сильного волнения перескакивала она с мысли на мысль и никак не могла сосредоточиться на чем-то одном.

Вдобавок ко всему прочему, соседка, заглянувшая поделиться новостями об очередном произволе местных властей, то и дело сбивала с толку.

— Понаделали платных улиц, теперь все кому не лень паркуются у подъезда, так что из дома не выйдешь! То детей сбивают, то собак! Поэтому и решено было установить шлагбаумы! — возмущалась она, найдя в Шамрае благодарного слушателя.

Чарушина в это время слонялась по квартире, собираясь в поездку.

— Это понятно. Я тут причем? У меня даже машины нет, — с плохо скрываемым недовольством спросила она. Не до тактичности. Настроение дерьмовое, своих проблем по горло.

— И вот, ты понимаешь, деньги сдавать должны даже те, у кого машины нет!

— Сколько? — спросил Вадим.

— Пять, — кивнула Татьяна Николаевна. — Будет два шлагбаума. С той и с другой стороны двора.

— Охренеть, — выдохнула Регина. — Пять тысяч на ветер.

Сунув соседке пять тысяч рублей, Шамрай деликатно направил женщину в прихожую.

— Ой, Регина, а сирень-то! — обернулась она, выглядывая из-за его плеча. — Нашла же я, кто сирень нашу спер! Алкаш этот с третьего подъезда! С женой поругался, видите ли, она его из дома выгнала. Это он так помириться решил, выгреб кустище и на дачу упёр. Угробил куст, сволочь!

— Кастрировать его надо за сирень, изверга такого, — поддакнул Вадим, выпроваживая ее за дверь.

— Не говорите. Я б точно кастрировала. Ну, я еще с этим разберусь, приму меры, — бубнила Татьяна Николаевна уже на площадке.

— Все? — спросил Вадим у Регины. — Можем ехать?

— Да, можем, — вздохнула Чарушина, не проявляя внешне особой ретивости. Обняв Вадика за плечи, она прижалась к его губам крепким поцелуем и робко спросила: — Может, я не поеду?

— Не обсуждается, — мягко ответил он и, отведя длинный локон от лица, заправил его за ухо. Рука дрогнула, когда увидел в волосах седую прядку. Ее раньше не было. Это переживания вылились в седой волос.

— М-м-м, — возразила ему неопределенным мычанием.

Сегодня Регина чувствовала себя гораздо лучше, поэтому отъезд в Тулу не казался такой уж необходимостью. Однако убеждать Вадима бесполезно, и он ясно давал это понять своим тоном. Именно таким — мягким, спокойным. Когда Вадик нервничал, сомневался, говорил раздраженно или зло, его еще можно в чем-то переубедить, еще можно как-то на него повлиять. Но, когда он говорил таким тоном, то спорить с ним — безнадежное дело, все равно не уступит.

— И не уговаривай, ты все равно мне ничем тут не поможешь, — обняв теснее, поцеловал ее. Никак не мог заставить себя отпустить, хотя им давно пора быть в дороге.

— Как это не помогу? Как это… — И тут Регине стукнуло в голову, что она так и не отдала Вадиму справку, которую ей дал Давид.

Оторвавшись от Шамрая, Реня принялась рыться в своей сумке и вскоре вытащила из нее чуть измятый документ.

— Возьми, — вручила его Вадиму.

— Ты хочешь заяву в полицию накатать? — пробежал по строчкам нахмуренным взглядом и помрачнел еще больше, детально воскресив в памяти события вчерашнего дня.

— Честно говоря, нет, — помялась Чарушина. — Мне достаточно, что Владик в реанимации. Да и сомневаюсь я, что наши доблестные органы способны призвать его к ответу по закону. Рейман мне доступно объяснил, что все бесполезно… — Она коротко передала разговор с Владом, стараясь обойти болезненные для себя и Вадима подробности, потому что уже нет никакого смысла сыпать соль на рану.

— А я, на твоем месте, не был бы в этом так уверен.

— Почему?

— Потому что Ладуля, хоть и хороший юрист, но без уголовной практики, и занимается он совершенно другими вещами. Так что пусть не выдает желаемое за действительность. Удобно, конечно, мозги пудрить девчонке, когда она одна, растерянна, запуганна… тварь… — бросил, последнее слово будто выплюнув.

— Успокойся, Вадим, — быстро сказала Регина, боясь, что он снова загорится злостью, сейчас уже ненужной. Бесполезной, какая только силы выкачивает.

Шамрай шумно выдохнул и замолчал.

Чарушина аккуратно сложила вчетверо свою справку и сунула ему во внутренний карман куртки.

— Зачем? — спросил он.

— На всякий случай. Пусть будет у тебя. Как я уже сказала, сама я никуда не пойду, но, если они против тебя что-нибудь затеют, сделаю все, что нужно, — пояснила деловито.

Вадим ничего на это не ответил. Ни одобрил, ни оспорил — обхватил лицо руками и поцеловал в губы. Глаза у Регины тут же повлажнели от слез: расставаться не хотелось.

— Пойдем, а то Света будет возмущаться. Сказали, что на пять минут поднимемся, а сами застряли.

— Пусть терпит. Ее никто не заставлял с нами тащиться.

— Ты только моей матери ничего не говори, я сама все скажу, — предупредила Регина.

— Хорошо, — согласился он с непривычным для нее смирением.

Они вышли из квартиры. Лифт почему-то снова не работал, пришлось спускаться на первый этаж по лестнице. Вадим предупредил, что выехать им нужно около десяти утра, иначе они застрянут где-нибудь на МКАДе, и дорога в Тулу займет не три часа, а все пять. Чарушина же радовалась каждой проволочке, которая оттягивала болезненное расставание.

— Регин, ты вперед садись, а то вдруг тебя сзади укачает, — посоветовала Светлана.

— Не укачает, — возразила Реня, но села впереди.

Усевшись, она не пристегнулась, посмотрела на Свету, потом на Вадима и набрала полные легкие воздуха, чтобы выдохнуть твердое: «Я никуда не поеду!».

— Вадь, у тебя есть ножницы?

— Чего? — посмотрел он на сестру, как на слегка помешанную.

— Ножницы, говорю, у тебя есть? Или что-нибудь другое, чем ленточку обрезать можно.

— Зубами грызи, где я тебе ножницы сейчас достану?

— Свет, у меня есть маникюрные. Возьми. — Регина открыла сумку, сверху на вещах лежала косметичка, а в ней маленькие ножницы, которые она подала Светлане.

— Я, между прочим, о тебе забочусь. Подарок вот твоей тёще будущей приготовила, а то приедешь, как придурок, с пустыми руками, — проворчала сестра.

— А я не веселиться туда еду, — отгавкнулся брат. Хотя, наверное, Светка права. Но ему было совсем не до того. Не до подарков и особенных знаков внимания.

— А я и подарочек не сильно радостный собрала! — тоже рыкнула Света, но чуть более дружелюбно.

— Страшно спросить, что ты туда положила. Такое нерадостное, — рассмеялась Регина.

— Сладости. Шоколад разный, орехи, чай вкусненький. Мне кажется, такое все любят. На, — отдала Регине ножницы. — А то я с утра не успела сделать все красиво. Вы ж сами вскочили ни свет ни заря и нас с Алиской подняли. Хорошо, хоть завтраком девку успела накормить.

— Ага, а то Алиска б с голоду сдохла без завтрака.

— Ой, Вадька, не рычи! Сожрешь сейчас меня! Я просто хочу как лучше!

— Угу, здрасьтемама.

Шамрай завел машину. Регина, тихо вздохнув, усмирила свои крамольные мысли и пристегнулась ремнем безопасности. Отступать поздно. На эту поездку настроился Вадим, настроилась Светлана, а главное, мама в курсе и уже их ждет.

Вскочили они ни свет ни заря, потому что оба этой ночью толком не спали. Промучились несколько часов, застряв между сном и явью, и с первыми лучами солнца поднялись с постели.

Она знала, что Вадим не спал. Едва погрузившись в сон, он вздрагивал, снова просыпался и сжимал ее крепче. Стискивал руки, как будто боялся, что она выскользнет и исчезнет.

Регине снились бабочки… кабинет… холл… кровь… травматолог… холл… травматолог… Снова бабочки… Бесценная коллекция Реймана. Снова гостиная. Диван, на котором лежала. Снова кухня. Стол, за которым они сидели. Все это складывалось в непонятную круговерть символов и образов, на которую ее притупленное успокоительным сознание, к счастью, почти не реагировало. На шее чувствовалось Вадькино дыхание, на теле — его сильные руки. Страшно не было. Было обидно. За испорченную встречу, за грядущее расставание, за время, которое они упустят, и, вместо того, чтобы быть рядом, разъедутся по разным городам. Обидно за нервы, которые они потратили и еще потратят в этой борьбе, абсолютно им ненужной, бессмысленной и бесконечной, ведь самая жестокая и беспощадная война — это вражда не людей с людьми, а их представлений друг о друге.

По дороге Чарушина так и не придумала, как будет объясняться с матерью. Что конкретно рассказывать? Как все это рассказывать? Некоторое время назад ее мучили переживания, понравится ли Вадим матери, она волновалась, поймут ли они друг друга. Сейчас же, когда на голову им свалились такие проблемы, вопрос взаимной симпатии Шамрая и матери стал заботить ее в последнюю очередь. Какое, в конце концов, это имеет значение? Одно успокаивало: если маме что-то и не понравится, она не выскажет это при Свете и Вадиме. Елена Ивановна Чарушина могла быть резка, категорична и к чему-то нетерпима, но она никогда не позволит себе лишнего при незнакомых людях. Она никогда не поставит своих гостей в неловкое положение. Даже ценой собственного задетого самолюбия она этого не допустит.

Самое смешное, что, когда мама открыла им дверь, и они вошли в квартиру, Вадим так и сказал: «Здрасьте, мама». Света и Регина тут же весело рассмеялись, для них это выражение звучало уже не как приветствие, а, скорее, как ругательство. Елена Ивановна улыбнулась, понимающе кивая головой: цель визита теперь ясна, дочь желает познакомить с ней своего нового возлюбленного. Только вот внешний вид Регины настораживал, слишком уж болезненный был. Глаза покрасневшие, как от слез или бессонницы, лицо припухшее, движения без привычной энергичности. Материнское сердце не обманешь. Что-то случилось.

Гости разделись, Елена Ивановна убрала верхнюю одежду в шкаф, пригласила всех в гостиную. Света и Вадим осмотрелись. Квартира просторная, светлая. Везде идеальный порядок.

— Господи, что же я села, — поругала женщина сама себя. — У меня все готово, сейчас стол накрою, за обедом и поговорим. Регина не сказала точно, к которому часу вы планируете приехать, поэтому сижу как на иголках. Вы уж извините мою рассеянность, только с дежурства, сутки не спала.

— Мамуль, давай сначала поговорим, а потом пообедаем, — тут же остановила ее Регина.

— Не пугай меня, — снова встревожилась Елена Ивановна.

— Я, пожалуй, пойду покурю. А вы пока поговорите, — вздохнул Вадим и поднялся с места.

— Вадим, курите на балконе, — вежливо предложила Чарушина-старшая и раздвинула шторы.

— Спасибо, — поблагодарил ее Вадим и, достав из кармана сигареты, вышел на лоджию.

Вышел он намеренно. Не потому, что очень уж хотелось ему курить, или кресло, в котором он так удобно устроился, вдруг стало неудобным. Он оставил женщин наедине, чтобы дать им возможность поговорить свободно. При нем Регина будет сдерживаться, начнет подбирать слова, чтобы поберечь его эго, хотя, в сущности, Шамраю действительно было все равно. Он не врал ей и не приукрашивал свои ощущения. Реймана для него теперь не существовало. Пусть Реня выскажется прямо в двух-трех фразах и не портит матери нервы пространными объяснениями.

— Мы с Вадимом встречаемся, — начала Регина.

— Я это поняла, — кивнула Елена Ивановна и странно глянула на дочь, пробежавшись по ней взглядом с головы до ног.

— Мама, нет, я не беременна, — сдержанно рассмеялась она, поняв стоящий в глазах матери вопрос.

— Тогда что случилось? Регина, не томи. Рассказывай.

— На самом деле Вадик привез меня к тебе, чтобы я, так сказать, отсиделась тут в покое. Потому что сейчас у нас большие проблемы. Из-за Реймана.

— Ты из-за него с Владом рассталась? — спросила мама, почему-то глянув на Светлану. Та притихла в углу дивана.

— Да. Из-за него, — подтвердила дочь, решив не переубеждать родительницу и не объяснять, что отношения с Рейманом и так себя изжили. Разрыв был неизбежен. Жалко, что его не произошло раньше, но жалеть об этом поздно.

Мать снова понимающе кивнула, пока ничье поведение не комментируя.

— А Рейман этого не пережил, — не удержалась и добавила Светлана.

— В общем, — выдохнула Реня, собирая в кулак свою смелость, — Вадик избил Владика за то, что Владик ударил меня.

— Сильно?

— Да. Влад в реанимации… не знаю, может, уже пришел в себя…

— Я не про него! Я про тебя! — отрезала Елена Ивановна, присела рядом с дочерью и осмотрела таким взглядом, словно хотела просветить ее, как рентген.

У Регины к горлу подкатил ком, и она попыталась соврать:

— Нет.

— Врешь. Я тебя знаю, ты бы не приехала из-за одной пощечины. Ты бы даже ничего про это не сказала!

— Все обошлось, — обронила Реня, тронув свою голову.

Мать, будто прочитав всю боль Регины по этому легкому жесту, отвела ее руку, разобрала волосы на пробор и, увидев зашитую рану, потрясенно выдохнула:

— Господи, какой мерзавец! — Прижала дочь к своей груди.

— Все нормально, мам, — попыталась ее успокоить. — Мы вчера были в больнице, сделали рентген. Температуры у меня не было, отека тоже нет. И с собой я взяла кучу лекарств, они все рецептурные, сильные. У меня даже голова не болит, просто спать хочется.

Елена Ивановна поцеловала ее в щеку, погладила по спине, потом осторожно по волосам и разжала судорожные объятия, позволив сесть на диване удобнее.

Регина не стала рассказывать о сумасшествии Влада. Во-первых, это осталось не подтвержденным фактом, во-вторых, не было сил снова пересказывать все гнусные подробности, при воспоминании которых, ее снова одолевала тошнота. Коротко и внятно она охарактеризовала сложившуюся ситуацию, а Света помогла в деталях смачным словцом. Мать, слушая обоих, смотрела вперед, сквозь балконную дверь, в спину Шамраю.

— Светлана, как ко всему этому отнеслись ваши родители? — спросила она и посмотрела на гостью. В глазах женщины явно читался страх, что на ее девочку, на любимую дочь, сейчас свесят всех собак.

— Мы к ним вечером заедем. Поговорим. Если честно, мы пока с ними ничего не обсуждали.

— Понятно.

Вадим вернулся в комнату. По обсуждаемым вопросам и по виду Елены Ивановны он понял, что ее уже посвятили в суть произошедшего. Держалась она, кстати, молодцом. Его мать бы в такой ситуации причитала на всю квартиру, призывая на помощь всех святых. И не святых тоже. Сев около Регины, Вадик сжал ее руку и глянул взглядом: «ну вот, я же говорил, что все будет хорошо, а ты переживала».

— Вадим всегда так немногословен? — с улыбкой спросила мать. Она сидела прямо, не опираясь на спинку дивана, ближе к краю, чтобы в любой момент легко и быстро встать с места.

— Я вчера был красноречив, а сегодня мне Реня говорить запретила. Вот и молчу. Боится, видать, что сболтну лишнего, — серьезно сказал он.

— Вадим! Я же не это имела в виду! — Регина возмущенно уставилась на него. Но доля правды в его словах есть. Таким красноречивым, как вчера, Шамрай еще не был. Столько матов, сколько она от него вчера услышала, она не слышала за все время, пока они встречались.

— Можно разговаривать, да? Разрешаешь? — посмеялся он.

Елена Ивановна, глядя на них, еще раз улыбнулась. Глаза ее потеплели, видимо, беспокойство начало отпускать материнское сердце.

— Сколько на своем пути встречала таких нелюдей, а все равно людям верю, — снова вернувшись мыслями к ужасному поступку Влада, горько произнесла она. — Веришь же… когда он тебе в глаза смотрит и говорит… Елена Ивановна, я о Регине позабочусь, со мной она в безопасности, я же ее люблю, я же… веришь же! ай! — разочарованно махнула рукой. — Что теперь об этом говорить!

— Потому что Владик паразит, привыкший паразитировать на людских чувствах. На их ожиданиях, мечтах. Он говорит именно то, что от него хотят услышать, вот и все. Большого ума тут не надо, — спокойно сказал Вадим. — А что хочет услышать любящая мать? По-моему, это как белый день ясно. И не надо себя корить, он не достоин такого внимания с вашей стороны.

— Что ж оставим это все на его совести, — вздохнула женщина.

— Не надейтесь. Совести у него тоже нет, — безжалостно сказал Шамрай, и они схлестнулись взглядами.

Елена Ивановна молча смотрела на него. В ее глазах — знакомое ему штормовое море, в ее глазах — куча невысказанных вопросов. Но она не задала ни одного, лишь пожевала губами, растирая на них остатки светлой помады, перевела взгляд на какую-то точку на стене и решительно вздохнула, будто набралась недостающих сил.

— Давайте же, наконец, пообедаем.

— Не суетитесь, не стоит об этом беспокоиться… — начал было Вадим.

— Ты хочешь меня обидеть?

— Еленочка Ивановна, и в мыслях не было, — рассмеялся он ее добродушной строгости.

— Тогда не спорь.

— Понял, — улыбнувшись, отступил он.

За обедом разговор тек вяло и в основном на «околорейманские» темы. По-другому беседа никак не клеилась — все участники еще были полны впечатлений, нет-нет да вырвутся они резкими обличающими высказываниями.

Регина знала, что маме сейчас невероятно трудно. Она расстроена, огорошена новостями и разочарована собственными заблуждениями, но ей нужно быть сильной, потому что она не умеет быть слабой на людях. Ошибки прощают только молодости, зрелости ошибки не прощают. За ошибки в зрелости — клеймят. Мать еще долго будет переживать. Будет корить себя за доверие Владу, за то, что не разглядела в нем подлеца, что не уберегла дочь, что советовала не то и пропиталась пустыми надеждами, поверила пустым его обещаниям.

Три часа пролетели словно три минуты. К моменту, как Шамраям пришло время уезжать, Реня совсем раскисла. Когда Вадим, прощаясь, обнял ее, она, представив, что снова потеряет его тепло, расплакалась.

— Ну что это такое, — проговорил он, вздыхая от невидимой тяжести, — Реня, успокойся.

Она пробубнила ему в грудь что-то невнятное. Он и не разобрал что именно, лишь крепче сжал ее дрожащие плечи.

— Регина, детка моя, ну что ты сердце ему рвешь, — ласково сказала мать, стараясь помочь хоть словом.

Но Регина нервно и упрямо дернулась, будто ото всех отмахиваясь. Ото всех, кроме Шамрая.

— Светочка, может, еще чайку попьем? — предложила Елена Ивановна, жалостливо глядя на дочь. — Пусть молодые наши пока попрощаются. Доченька, идите в комнату, поговорите там.

— С удовольствием. Боже, чуть не забыла! — спохватилась Света и вжикнула молнией на сумке. — Мы же гостинцы привезли. Как раз к чаю. Вот я балда, чуть обратно с собой все не увезла!

— Ну и хорошо, — рассмеялась Чарушина-старшая, — будет повод вернуться.

— Ой, подождите, — махнула Светка рукой, — мы еще не уехали. Чувствую, еще долго не уедем.

Вадим увел Регину в ее спальню и прикрыл дверь. Сел на кровать, Реня присела ему на колени и обхватила плечи, снова прилипнув к нему намертво.

— Киса, я так не уеду.

Она в ответ только горько всхлипнула.

— И остаться я не могу. Мне с человеком надо встретиться, я уже договорился.

Она всхлипнула еще раз.

— Не реви, — строго сказал, но это не помогло. — Я не выйду из дома, пока ты не успокоишься. Возьми себя в руки, малышка моя, — прошептал он и снова крепко прижал ее к себе.

Реня оттянула рукав кофты и вытерла слезы.

— Это касается Реймана? Твоя встреча…

— Да.

Гадские слезы все текли и текли. Регина и сама была бы рада успокоиться, да только не знала как. Кажется, Рейман какую-то заслонку в ней сломал: чуть что и глаза на мокром месте.

— И что теперь будет? Чего мне ждать?

— Ничего не будет. Я же тебе говорил, у меня много друзей. У меня есть друг-врач, у меня есть друг-юрист. Давид раньше в военном госпитале работал, мы знакомы еще со времен моей службы, а с Никитой мы в «Шаболовке» учились, я на пулевую стрельбу ходил, а он на самбо. У меня даже есть друг пасечник. Для них дружба не пустой звук. Я помогаю им, они помогают мне. Жди моего звонка и никому, кроме меня, по телефону не отвечай. Я буду тебе звонить.

— Даже Светке не отвечать?

— Светке через раз, — смилостивился Вадим.

Регина засмеялась, глухо и невесело, начав саму себя успокаивать:

— Хорошо, через раз так через раз. В конце концов, Москва не Алжир. Ты всего в трех часах от меня.

— Я завтра приеду. Или послезавтра.

— Не надо. Туда-сюда мотаться — еще хуже. Езжай спокойно, потом заберешь меня, когда все утрясется.

— Иди умойся, и я поеду, — шепнул он, целуя ее мокрую щеку.

Наконец успокоившись, Регина пошла в ванную, чтобы умыться. Когда вышла, Света и Вадим уже стояли у порога одетые.

— Не надо, не выходи на улицу, — попросил он.

— Хорошо, — беспомощно согласилась она.

— Поспи.

— Да, сейчас лягу, — еле слышно проронила. — Позвони, когда домой доберешься, а то я буду волноваться.

— Пока, Рень, созвонимся, — сказала Света, чмокнув ее в щеку. — Не грусти, все будет круть.

— Угу, круть крутая. Уже началась, — пробормотала Регина, закрывая за ними дверь.

Пройдя в гостиную, она села на диван. В квартире стало как-то невыносимо тихо, и эту тишину не мог прогнать даже шум телевизора, доносящийся с кухни. Шумела вода, позвякивали тарелки — мать мыла посуду. Но потом эти звуки тоже прекратились, и вскоре мама присела рядом с ней на диван.

— Что это? — спросила Реня, увидев в ее руках деньги. На первый взгляд внушительная сумма.

— Вадим оставил.

— Вадя, блин! — вспыхнула Регина бесполезным протестом: ругать было уже некого. — Зачем ты взяла?

— Он настаивал.

— Когда успел?

— Пока ты умывалась. Я не смогла отказать. Мне не хотелось его обижать. Он сказал, что так ему будет спокойно, что у тебя все есть. Мало ли, что может понадобиться.

Регина посчитала деньги и убрала их в карман.

— Я ему обратно их отвезу.

Мать слегка улыбнулась:

— Дело твое. Хочешь — потрать, хочешь — верни. С этим вы сами разбирайтесь. Скажи мне… Я не стала ничего у Вадима спрашивать. У него будут из-за этого всего проблемы?

— Его отец влиятельный человек. Думаю, они решат эти проблемы. Самая главная тут проблема, что раскол будет между семьями. Они дружили всю жизнь, работали вместе. У них общие друзья, общие связи, один круг общения.

— Я понимаю, — согласилась мать.

Люди в стороне от такого не останутся, все знакомые поделятся на два лагеря. Будут сплетни, пересуды, обсуждения и осуждение. Будут искать правых и виноватых. Каждый первый возомнит себя судьей.

— Именно этого мы пытались избежать. И вроде бы получилось. Родители Вадима нас поняли и не стали обострять конфликт.

— Но Влад не угомонился, — закончила ее мысль.

— Нет. Не угомонился.

— Еще бы! — недовольно фыркнула Елена Ивановна. — Такой повод друга подставить. Я тебе хочу сказать, что из такой ситуации мало кто способен выйти красиво.

— Тебе Вадим понравился?

— Я теперь вообще боюсь что-то говорить. Посмотрим, что будет дальше, — тяжело вздохнула она и остановила на дочери пристальный взгляд, который почему-то заставил ее занервничать. — Я только сейчас поняла, что ты уже совсем взрослая. Что ты уже совсем выросла…

— Почему? Потому что я тебя с Вадиком познакомила? Это же не первая такая ситуация…

— Нет. Потому что я живу только тем, что узнаю от тебя. И все мое представление о твоей жизни — от тебя. А тут приезжают незнакомые мне люди, чужие… Чужие мне, но близкие для тебя. Они тебя знают, у вас общие темы для разговоров, своя общая жизнь, и я смотрю на тебя уже их глазами…

— Мамочка, — Регина обняла маму, — если я чего-то не говорю, то исключительно, чтобы не волновать тебя. Родненькая моя, я же не хочу, чтобы ты переживала.

— Когда ты была с Владом, мне хотелось что-то подсказать тебе. Мне казалось, ты в этом нуждаешься. Я так думала. А сейчас смотрю на вас с Вадимом и понимаю, что мои советы тебе не нужны.

— Как это не нужны? — попыталась ободрить родительницу.

— Взрослая ты, — уныло отозвалась мать. — У вас своя жизнь. Ошибетесь вы в чем-то или нет, решите свои проблемы или нет, это только ваша жизнь. Твоя. В моих советах ты не нуждаешься.

* * *

Говорят, дорога домой короче, но у Шамрая она получилась длиннее. Уже в Москве, когда подвозил Свету, застрял в пробке и к Леднёву приехал поздно. Не стал подниматься в квартиру — набрал сотовый.

— Никита, я внизу.

— Сейчас спущусь, — сказал друг.

Шамрай вздохнул и, наклонив голову из стороны в сторону, размял затекшую шею.

Подъездная дверь тяжело отворилась, и из нее вышел высокий мужчина в черных джинсах и черной куртке. Чуть помедлив, он огляделся и пошел через двор по направлению к «мерседесу» Шамрая. Вадим на всякий случай мигнул ему фарами. Леднёв пошел быстрее, наискось пересекая детскую площадку. Вадим на миг потерял его из виду, но друг через секунду вынырнул из темноты и постучал в окно со стороны пассажира.

Улыбнувшись, Шамрай разблокировал дверь; Леднёв сел к нему в машину и крепко пожал протянутую руку.

— Рассказывай, — сразу подтолкнул к разговору, прекрасно понимая, что Вадим попросил о срочной встрече не потому, что хотел его делами поинтересоваться, скорее, рассказать о чем-то своем. О какой-то проблеме.

— Ник, случилась у меня такая хрень… — начал со вздохом.

Они так давно друг друга знали, хоть в последнее время редко виделись, что Шамрай мог себе позволить говорить самую суть, а Никите все было понятно и без долгих объяснений. Он не перебивал, не задавал вопросов, дослушал до конца монолог Вадима и лишь потом спросил:

— Чумаход этот живой?

— Да. В реанимации.

— Скорую вызывали или самостоятельно доставили?

— Не знаю.

— В полицию обращались?

— Мы — нет, они — не знаю.

— Сколько часов прошло?

— Сутки.

— Значит, не обращались. Тебе бы уже позвонили.

— Я тоже так думаю, но мало ли, — подтвердил предположения Вадим. — Может, ждут, пока очнется.

— Пусть попробуют, — спокойно, но с тайным вызовом произнес Леднёв. — Сто двадцать шестая… сто пятая…

— Давай для тех, кто уголовный кодекс наизусть не знает.

— Похищение человека… покушение на убийство… причинение вреда здоровью, причем умышленное… Это я тебе навскидку набросал перспективы ответных действий. А если покопаться и закуситься, можно еще по паре-тройке эпизодов его протащить. Раздевание было?

— Было.

— Сто тридцать первая. Покушение на изнасилование. Не переживай, дружище, это же моя земля — разрулим. Если следователь будет толковый, укатаем клиента по полной, — заверил Леднёв, вкладывая в тихие слова железобетонное обещание.

— Комитетские тоже под тобой?

— А куда ж им деваться?

— Инциденты уже были, — добавил Шамрай. — Она даже пыталась заявление подать, но не подала.

— Что остановило?

— Испугалась. Он ее запугал, что никто не поверит, ничего не будет, сама согласилась и так далее, — бросил с раздражением.

— Надо было сразу мне позвонить.

— Я сам только сегодня об этом узнал. Меня в Москве не было.

— Понятно, — вздохнул Никита, шевельнув широкими плечами. — Надо же. Ничего ему не будет. Наивный.

— Есть еще один момент.

— Какой?

— Вероятность, что он невменяемый.

— Невменяемый тогда был или невменяемый по жизни? Алкоголь, наркотики, психотропные?

— По жизни. Я думал, он под кайфом, если честно. Но Регина говорит, там что-то посерьезнее. По-моему, у него шиза.

— Если его признают невменяемым, то любые его показания — чистый лист бумаги. Фантастика, понимаешь.

— Угу. Теперь главный вопрос: что за все это светит мне?

— Тебе? — улыбнулся Леднёв. Хотя это была даже не улыбка, а пробежавшая по губам едва заметная ирония. — А ты там точно был? Может, он сам себя? Психи, они, знаешь, какие чувствительные. У них на каждом шагу повод для расстройства. Не понравился себе с утра в зеркале — впал в отчаяние…

— Ага, — засмеялся Вадим, — я забрал Регину, а после этого он не только в отчаяние впал, но и в кому. Попутно.

Никита глянул на него со знающим снисхождением в глазах:

— Вадим, «после этого» еще не значит — «вследствие этого».

— Он мне дверь открыл.

— Ну и что. Почудилось ему что-то, вот и открыл. Неизвестным в масках. Ну и… — помедлил, обозначив паузу циничной улыбкой, — если надо… если хочешь… всегда можно сделать так, что тюрьма по сравнению с психушкой покажется ему раем. Поселим его в одну палату с самыми любвеобильными психами, и станет он любимой женой Наполеона.

— А если родители денег зашлют… — засомневался Вадим и снова поймал знакомый знающий взгляд.

Леднёв качнул головой:

— Поверь, все их действия по смягчению режима сведутся лишь к тому, что перед выполнением супружеского долга у этого чумахода будет долгая прелюдия.

— Твои бы слова… да богу в уши.

— Богу — пожалуйста. Главное, чтобы не на диктофон, — усмехнулся друг, и Шамрай поддержал его смехом.

— Можешь быть спокоен, я тебя точно не пишу.

— Я надеюсь. А то только к новому креслу привык, — поиронизировал Никита.

— Спасибо, Ник.

— Пока не за что. Как будет сигнал — звони, а сейчас можешь даже не дергаться.

— Извини, что так. Давно не виделись и… такой повод. Не хочу использовать связи отца, потому что они у него с этой семейкой — общие. Все сложно у нас, короче. Вопрос скользкий.

— Я тебя понял. А зачем же еще друзья нужны? Не только же, чтобы водку жрать.

— А то с тобой водки пожрешь, — усмехнулся Вадим. — Вот пил бы, виделись бы чаще. С меня причитается, если что.

— Себе оставь. На свадьбу меня не забудь пригласить.

— Обязательно. Сам-то когда надумаешь?

— Так не пью же. Пил бы — давно б женился.

— Ну да, столько девочек вокруг красивых, пока всех приласкаешь.

— Было б еще времени побольше… на взаимные ласки, — усмехнулся Леднёв.

Вадим рассмеялся:

— Стальные у тебя нервы, Никитка. С твоей работой и не пить.

— Люблю свою работу, — рассмеялся друг и открыл дверь, чтобы выйти из салона. — Звони. Не пропадай.

— Спасибо, Никита, — еще раз поблагодарил Вадим друга и, медленно отъехав от его дома, позвонил матери.

— Вадим, сынок, что происходит? — спросила она без всяких вступлений. Говорила приглушенно, со спокойствием, какое бывает от огромного удивления, то есть с полным неверием в происходящее. — Скажи, что это неправда. Ты не мог. Ты не мог, я же тебя знаю, ты же не зверь какой-то, — заговорила быстрее, с присущей и привычной живостью посыпав словами: — Да и когда б ты успел? Тебя и в Москве-то не было, только прилетел!

— Мама, это правда, — сказал сын, вклинивая признание в пылкую речь матери. Буквально протискивая свою реплику между ее слов.

В трубке повисла тишина. В этот момент Вадим мог прервать разговор, но почему-то не сделал этого. Ждал, что скажет мать.

— Ты должен приехать к нам. Сейчас же. Немедленно. Слышишь?

— Слышу. Как раз еду. При встрече и поговорим.

— Вадюша, ты понимаешь…

— Мама, при встрече поговорим. Я скоро буду.

— Сынок, подожди, — не давала мать закончить разговор. — Чтобы ты был в курсе. Мы же приехали в больницу. Пусть с Анной у нас сейчас нелады, но раз такая ситуация… когда с детьми что-то случается, это страшно. Отец посочувствовал, побеспокоился, предложил помощь, поддержку. И моральную, и материальную. Любую. Сказал, поможем всем, чем можем. А Рейман ему и выдал, мол, твоего сынка рук дело. Сказал бы сразу! Нет же, дождался, пока отец рассыплется в сочувствиях, и выдал! Представляешь?

— Представляю, — отрезал Вадим.

— Нет, не представляешь.

— Короче, здрасьтемама.

— Чего?

— Папа зол, говорю.

— О, нет. Папа не зол, папа вне себя. Я еле его успокоила. Запретила тебе звонить сгоряча. Не передать, чего мне это стоило.

— Сказала, что разведешься с ним? — пошутил сын.

— Примерно, — серьезно ответила мать. — Скажи, какого черта ты понесся в Тулу, а я не в курсе?

— Такого, что у Регины голова пробита.

— Что-о-о-о?!

— Ты меня прекрасно слышала. У Регины пробита голова, поэтому Рейман в реанимации.

— Я тебя поняла, сынок, — тихо сказала она, а потом громко и цветисто выругалась. Да так, что Вадим поперхнулся воздухом.

— Мама, ну что ты так ругаешься. Где твоя врожденная интеллигентность?

— Я ее, пожалуй, тоже в шкаф повешу, а то столько дерьма вокруг, боюсь, замарается!

Вадим рассмеялся, а Ангелина Дмитриевна снова живо заговорила:

— Вадик, надо позвонить этому, другу твоему… господи, на нервах память отшибло! Как его? Мальчику из следственного комитета. Он же, кажется, следователь? Вадик, надо же что-то делать!

— Леднёв?

— Да-да-да, — затараторила мать, — он самый, Никита.

— Этот мальчик уже прокурор.

— Да ты что! Какой молодец! — не забыла восхититься чужому успеху.

— Я уже поговорил с ним. Как раз от него еду.

— Ой, как хорошо, — прибодрилась Ангелина Дмитриевна.

— Отец ужинал?

— Нет, что ты! Не ест, не пьет — думу думает!

— Какую? Вычеркивать меня из завещания или нет?

— Не придумывай. Папа вычеркнет, мама впишет.

— Пусть отец поужинает, а то после моего визита у него аппетит надолго пропадет.