Глава 23

Мать поджидала Вадима, сидя на диване, и, когда он стремительно вошел в гостиную, она поняла, что сделала большую ошибку, сказав ему про настрой отца. Лицо сына было напряжено, от фигуры шла ощутимая злость, — дела плохи, мирного разговора не будет.

— У себя? — мимоходом бросил он, взлетел по лестнице на второй этаж и, войдя к отцу в кабинет, громко захлопнул за собой дверь.

Ангелина Дмитриевна растерянно побледнела и кинулась вслед за сыном.

— Неужели нельзя было по-человечески?! Неужели нужно было из-за бабы друг другу шеи сворачивать?! — уже громыхал отец, стуча ладонью по ни в чем неповинной столешнице.

— Оправдываться и извиняться я не буду ни перед тобой, ни перед той ненормальной семейкой! — не отставал от него сын. Слова, казалось, отскочили от его зубов.

— Костя, ты мне обещал, — коротко вмешалась мать, хотя обычно этого не делала.

Шамрай-старший усмирил себя, и было видно, какими неимоверными усилиями ему это далось. Несколько секунд его грудь тяжело вздымалась. Он снова уселся в кресло и сказал скрипучим от напряжения голосом:

— Хорошо. Оправдываться ты не изволишь. А объясняться? Может, объяснишь, что произошло? Или клещами из тебя вытягивать? Ты должен был быть здесь еще вчера.

— Ничего я тебе не должен, — грубовато ответил Вадим.

Без грубости уже не получалось — самообладания не хватало. Бесконечно устал за эти три недели командировки и смертельно устал за последние сутки. А еще он помнил лицо Регины, бескровные до белизны губы, равнодушную во взгляде пустоту и до сих пор слышал ее плач.

— Вадим, не молчи, как отпетый рецидивист, скажи папе то, что недавно сказал мне по телефону, — процедила Ангелина Дмитриевна, не зная, на кого теперь прикрикнуть: на сына или на мужа.

— Тебе и не представить, каким я себя чувствовал идиотом.

Вадим, услышав эти слова, помрачнел еще больше, но заговорил. Глухо, неохотно. Была б его воля, ни слова бы не сказал. Никому.

— А тебе и не представить, каким идиотом себя чувствовал сегодня я. Когда привез матери девочку с пробитой головой. Я же с ней встречаюсь. И у нас вроде бы все серьезно. Мы же вместе почти живем… — произносил с нажимом. — Я же должен приехать и сказать… Елена Ивановна, я вашу дочь люблю, буду беречь, со мной ей будет хорошо, со мной она в безопасности, правда же папа? А я что? Здрасьтемама. Пусть Регина побудет у вас, ей у вас будет лучше и спокойнее, потому что я охренеть как облажался… знал, какое он дерьмо, но не знал, что такое дерьмо!

Ангелина Дмитриевна прижала пальцы к губам и начала беззвучно плакать. Каждое слово, пронизанное огромной горечью, заставляло ее сердце сжиматься от боли и обиды за сына.

Вадим, глянув на мать, прочел у нее в глазах эту мысль, усмехнулся и снова посмотрел на отца:

— А теперь я ничего не могу сказать. Язык не поворачивается ничего такого обещать, потому что все… как-то ху*во вышло.

— Что он сделал с ней? — только и спросил Константин Львович, потому что вопрос «почему?» был уже бессмысленным.

— Вот. Смотри, как все у нас красиво. — Вытащил из внутреннего кармана справку, которую туда вложила Регина, и положил на стол. Не собирался бумажкой этой тут размахивать, но пересказывать самому — еще противнее.

— Как это произошло? — Отец уперся глазами в документ.

— Электрошокером долбанул и увез за город.

— Средь бела дня? Электрошокером?

— Угу, его даже толпа свидетелей не смутила.

Константин Львович посмотрел на Вадима, и тот сразу ответил на застывший во взгляде вопрос:

— Да псих он, псих. Кончелыга долбанный. Я за ней. Приехал, она вся в крови и… — оборвался и не стал говорить, что голая. — Он мне дверь открыл сам. Сам! Довольный и счастливый!

— Господи, как ты его не убил… — Отец, взбудораженный подробностями и собственной нервной энергией, вскочил с места.

— Случайно, — снова безрадостно усмехнулся Вадим. — Некогда было. Надо было Реню в больницу везти голову зашивать. Она сейчас там, дома, ревет, не переставая, спасибо этому дебилу. Ты ее видел? Кого там бить… Я не знаю всего, что происходило. И что он вытворял, пока меня в Москве не было, я тоже не знаю. И уже, наверное, не буду спрашивать, потому что… потому что!

— Мы же виделись, что ж она ничего не сказала… — прошептала мать.

Вадим бросил на нее убийственный взгляд:

— А что она должна была тебе сказать? Что она скажет? Вы, что, ее с распростертыми объятиями в семью приняли? Или, можно подумать, сильно воодушевились, когда мы с ней встречаться начали? Про нее ведь как говорят? Не «Регина, та хорошая девочка, которая с Шамраем встречается», говорят: «Регина, та, которая с Рейманом трахалась, а теперь с Шамраем трахается»!

Ангелина Дмитриевна смущенно потупила глаза, уронила себя в кресло и беспомощно поерзала. Она почему-то решила, что сейчас у них будет долгий и обстоятельный разговор, но Вадим на эту тему беседовать больше не собирался.

— Я первый и последний раз об этом говорю! Первый и последний! Хоть слово еще об этом услышу… — не договорил, но в этом не было надобности. — Я не хочу, чтобы Рене в глотку сейчас вцепилась кучка реймановских адвокатов, хватило уже потрясений. Но, если бы только от меня все зависело, я бы эту семейку живьем закопал. И мамашу тоже. Туда же. Как соучастницу. Потому что обо всем, что происходило, она прекрасно знала, — закончив со злобной решимостью, Вадим вышел из кабинета.

— Вадик! Вадик, подожди! — мать ринулась было вслед за ним.

— Лина, стой! Не тронь его, — остановил муж и снова вернулся к столу. Посмотрел на оставленный сыном документ. Или забытый. После нескольких глубоких вздохов спросил: — Скажи мне, что произошло с нашими детьми?

— С нашими? — переспросила его жена.

Константин Львович не обратил внимания на это колкое уточнение. Подошел к окну и повернулся спиной, чтобы она не видела его лица.

— Ладно, сцепились! Я знал, что все равно сцепятся. Один въедливый, а второй… Своего ты и так знаешь! — обреченно махнул рукой. — Ладно, рожи набили друг другу! Бывает и такое! Разобрались там, где-нибудь… сами по себе! Но это! Это что?! Этот мерзавец все детство у меня на коленях просидел! Своим игрушки покупаешь — и этому купишь. Своих ведешь в цирк-зоопарк — и этого с собой. Учим их, воспитываем, что-то вкладываем, а они вырастают… и начинают друг друга убивать! Влад чуть не убил Регину, Вадим чуть не убил Влада! Что мы делаем не так?

— Радуйся, Шамрай, — коротко бросила Ангелина.

— Чему? — резко повернулся к ней.

— Чему? Радуйся, что твой сын не мудак! Посмотри на эту ситуацию с высоты своего опыта, а не с высоты своего интеллекта! У нас тоже есть дочь! И я представляю, вернее, я даже представить себе не могу, что бы со мной было, случись со Светочкой что-нибудь подобное! Но у моей дочери, к счастью, есть брат, который голову за нее любому свернет, и есть отец, а у этой девочки брата нет и отца, можно сказать, тоже нет. А ты все думу думаешь!

Окрик жены сорвал Константина Львовича с места. Он шагнул к столу, сорвал пиджак со спинки кресла и порывистым движением натянул его на плечи.

— Ты куда? — встрепенулась жена.

— Тебе заняться нечем?

Женщина только открыла рот, чтобы сказать, что ей всегда есть чем заняться.

— Вот и займись! — рявкнул он и исчез в дверях кабинета.

Медленно и тяжело вздохнув, Ангелина Дмитриевна взяла со стола справку, сложила аккуратно по сгибам и спустилась на кухню. Решила прибрать документ, чтобы не затерялся. Важная бумага, вдруг понадобится.

Хлопнувшая за спиной дверь кухни заставила вздрогнуть. Не от испуга или неожиданности — от внутреннего напряжения, которое вырвалось крупной дрожью.

— А, сынок, это ты, — проронила женщина.

— Угу, — хмуро гмыкнув, Вадим забрал у нее из рук справку и убрал в карман.

— Вадюша, ты не обижайся на отца. На его слова и тон. Ему надо все это переварить, — сказала мать без обычной быстроты и напористости в голосе.

— Я не обижаюсь.

— Обижаешься, я знаю. Он успокоится, он же не против тебя, не надо с ним воевать и что-то ему доказывать, просто для него это все очень неприятно, для него это тоже — личное. Своего рода предательство со стороны Реймана. Да оно и есть — чистой воды предательство. Ты как угодно можешь к этой семье относиться, но мы с родителями всю жизнь дружили, многое вместе пережили. И раньше между нами все было по-другому. Проще, добрее, что ли… но жизнь, наверное, меняет людей. Иногда, к сожалению, не в лучшую сторону.

— Я не обижаюсь, я просто устал. У меня были сложные переговоры, куча дел, приехал, а тут это…

— И вообще, что это за скандал, я ничего такого не планировала!

— Прости, мам. Мы с отцом забыли, что все скандалы в этом доме должны быть только по твоему плану и с твоего разрешения, — усмехнулся Вадим.

— Вот именно! Обнаглели без спроса скандалить! Наорали друг на друга и разбежались, а мне теперь думай, что делать со всем этим? — высказала она, как выдохлась. — Поужинаешь? Отец так и не ел ничего, все остыло. Да и я сама не ела. Что ж нам теперь по разным углам разбегаться? Утрясется же все, дай бог.

— А что на ужин? — поднял крышку с широкой кастрюли, стоящей на плите.

— Кролик в сметане.

— Класс. А где ты кролика взяла?

— С утра сходила на охоту, убила кролика и вот зажарила его на ужин. Да в магазине! Где я еще могла его взять? — смеясь, воскликнула мать.

— Светка расстроится, она так любит кролика в сметане.

— Так я думала, вы вдвоем приедете.

— Мне еще Светки тут не хватало, — проворчал Вадим.

— Я тебе «с-собойку» дам, отвезешь ей.

— Не надо мне ничего давать, я ничего с собой не потащу.

— Потащишь, куда ты денешься, — уверенно усмехнулась Ангелина Дмитриевна. — Так, хватит шнырять по кастрюлям, сядь за стол, я сама тут разберусь. Может, по коньяку?

— Я же за рулем, мама.

— На этот случай у нас есть трезвый водитель.

— Трезвый водитель, по-моему, куда-то повез отца. Кстати, куда папа стартанул? — Вадим стянул с себя куртку и бросил тут же на стуле.

— Не знаю.

— Скажи ему, пусть ни во что не вмешивается. Это мои дела, я сам разберусь.

— Хорошо.

Некоторое время Ангелина Дмитриевна пытливо смотрела на сына, потом тихонько выругалась и проговорила:

— Точно мне пора что-нибудь для мозга пить. Забыла, что хотела сказать. Вот прям мысль из головы вылетела. Ладно, потом вспомню. Как Регина?

— Не знаю. Сейчас позвоню ей. Еще не звонил, как в Москву вернулся.

— Ой, ну зачем? — забеспокоилась она. — Поздно уже, она спит, может. Не тревожь.

— Ничего страшного. Если спит, то проснется, скажет, как себя чувствует, и снова ляжет спать.

Пока мать разогревала еду и накрывала на стол, Вадим переговорил с Региной. Можно написать сообщение, но он предпочел позвонить, потому что хотел слышать ее голос, а не получить кучу улыбающихся смайликов.

— Спать собирается. Телевизор смотрит. Говорит, нормально себя чувствует.

— Бедная наша девочка. Скучаешь? — спросила мама с сочувствием.

— Нет. Не скучаю. Я рад, что она свалила. Я ж только и мечтал, что вернусь в Москву и сразу куда-нибудь ее отправлю с глаз долой, чтобы не видеть.

— Дурной! Что за шутки!

— А что за вопросы?

— Вспомнила. Про коньяк. Вернее, про машину. Домой на такси поедешь, а завтра я к тебе приеду и машину пригоню.

— Да ни за что на свете. Я тебе машину не доверю, ты у нас право-лево путаешь. Сама угробишься и машину мне угробишь.

— Сынок, знаешь, что! — внушительно произнесла мать.

— Что?

— Главное, хер с хреном не путать, а право-лево можно! — как всегда, безобидная фраза из уст родительницы прозвучала изречением.

— Мамочка, дай бог тебе здоровья, доставай коньяк, — рассмеялся Вадим.

Два раза повторять не пришлось. Ангелина Дмитриевна достала из шкафа початую бутылку «Хеннесси», которую они с сыном начали распивать в прошлый раз, и рюмки.

— Мамуля, твоя подруга тебя бы сейчас распяла за стопки.

— Ага, мы не любили — нам не понять. А то как же. Нужны бокалы. И чтобы обязательно с золотой каемочкой. И на просвет чего-то там посмотреть, чтобы все засверкало. Ну их нахрен. Мы не аристократы. Я люблю с рюмочки. Немножко налить — одним глотком выпить. Давай, сынок, чтобы все не как у этих, у которых бокалы с золотой каемочкой.

— Твое здоровье, мамуля, — поддержал сын.

— Ну и хорошо, что с отцом поругался. Правильно, — выпив, сказала мать, и тепло, согревшее внутренности, успокоило суету ладоней. У Вадика нервная система крепче, он бы обошелся, а вот Ангелине Дмитриевне этот глоток крепкого спиртного был просто необходим.

— Ты только что возмущалась.

— Я передумала. Молчание не всегда означает мудрость. Что ты пришибленный, что ли, чтобы молчать? Вадюша, а ты вернулся — что-то хотел сказать?

— Справку забыл, — кивнул на куртку, хотя это было неправдой, вернулся он не поэтому.

Вадим вернулся, потому что сам себе пообещал никогда больше не забывать про мать.

Он ведь про нее забыл. Так, как можно забыть только про очень хорошую мать. Забыл так, как может забыть только заласканный и залюбленный ребенок, уверенный, что его всегда примут и поймут. Даже если не поймут, то все равно примут. Любого. С ошибками, с проблемами, с горестями и радостями. Он придет домой, и мать примет его с распростертыми объятиями. Привык, что так оно и есть, всегда так было, и эта привычка переросла в некоторое равнодушие к материнским чувствам и переживаниям. Но после их откровенного разговора Вадик решил больше никогда не оставлять между ними недосказанности, рождающей то самое бетонное непонимание. Вернулся он, дабы мама в очередной раз не сделала неправильных выводов и не разрослись в ней сомнения, как раковая опухоль.

Вадим вернулся, чтобы пообещать матери, что больше никогда в жизни про нее не забудет.

* * *

После ужина Вадим не поехал домой, а остался ночевать у родителей. С отцом они больше не пересекались: тот пришел поздно, утром уехал рано. Вроде не первая такая стычка с главой их семейства, знал Вадим прекрасно и его, и себя, и на этот раз был уверен в своей правоте, но все равно разговор оставил беспокойный осадок, внеся в душу сумятицу и напряжение. Еще и Регина голову морочила. То она в ванной — не могла поговорить, то спала — звонок пропустила.

— Вадь, ну чего ты ее достаешь? Сам отправил к маме, сам покоя не даешь. Пусть девчонка отдохнет, — пыталась урезонить его Светка.

— Потому что мутит, — хмуро проговорил Шамрай, глядя в телефон и читая очередное невразумительное, по его мнению, сообщение.

— Что она может мутить? — посмеялась сестра. — Раненая наша Киса.

— Не напоминай! И ничего веселого тут не вижу! — рыкнул он.

Но Светлана сегодня отличалась не только хорошим настроением, но и поразительным бесстрашием, поэтому отважно предположила:

— Может, она решила с подружками встретиться.

— С какими подружками?

Угрожающий тон сестру не смутил, она налила себе еще кофе и откусила печенье, всем видом показывая, что в ближайшее время оставлять брата наедине с собой не собирается.

— Откуда я знаю, с какими? Что у нее там подружек нет?

— Я сейчас в Тулу уеду! — угрожающе предупредил Вадик.

— Что там Реня пишет?

— Это не Реня. — Шамрай посмотрел сестре в лицо, явно раздумывая о чем-то своем. Видимо, приняв какое-то решение, он что-то кому-то ответил и сдернул со спинки стула футболку, которую бросил туда, выйдя из душа, но так и не надел. — У нас гости.

— Кто?

— Анюта, — брезгливо произнес он и натянул футболку.

— Кто-о-о?! — воскликнула Светлана, ошалев от ее наглости.

— Не ходи за мной. Я сказал — сядь! — приказал Шамрай. — Я не шучу. Не вмешивайся.

Но сестра соскочила с барного стула, не собираясь пропускать ни слова из предстоящего разговора.

— Не буду я вмешиваться! Я только послушаю…

Вадим вышел в коридор, соединяющий жилую часть квартиры с лестничной клеткой. Дверь он открыл, но пройти внутрь нежданной гостье не предложил, каменно застыв в проеме.

— Мы можем поговорить? — спросила Рейман, смутившись.

— Я слушаю.

— Мне Регина нужна, я бы хотела с ней встретиться, — начала Анна Игоревна и отступила на шаг, увидев, как изменилось выражение лица Шамрая. Не успел он и слова сказать, она начала оправдываться: — Ты не понял. Мы бы хотели решить все миром. Любые деньги. Сколько хотите. Все издержки по лечению и моральную компенсацию, все, что хотите, только не надо ничего… против Владика. Того, что сделал ваш отец, достаточно. Мы все оплатим. Все, что нужно. Давайте договоримся, — зачастила она, захлебываясь собственными словами. — И… как бы… у нас и так взаимозачет… мы же тоже не сообщали в полицию… заявление на тебя не подавали… — добавила женщина и сразу пожалела, что сказала это.

— Ох*еть взаимозачет! Вы, Анна Игоревна, хер с хреном перепутали! Радуйтесь, что справка о побоях, которую Регина получила, еще не ушла, куда надо! А то ушлепок ваш отгребет все, что можно, начиная с покушения на изнасилования и заканчивая покушением на убийство, и надолго сядет! Если психолого-психиатрическую экспертизу пройдет! Но что-то мне подсказывает, что ее он не пройдет, а в дурке тюремной из него быстро овоща сделают! Деньги свои себе в задницу засуньте! Если хоть кто-нибудь посмеет потревожить мою семью или мою женщину, я вас всех живьем закопаю! Тебя, твоего сыночка и твоего муженька! — с вдохновленной яростью проорал он и захлопнул дверь, не дожидаясь реакции Анны Игоревны.

— Что она там про отца сказала? — засуетилась Света, ступая за братом по пятам.

— Не знаю, не понял, — проворчал Вадя. Вернувшись на кухню, он глотнул холодного кофе, чтобы смочить пересушенное злобой горло, достал телефон и послал, вернее, прорявкал Регине голосовое сообщение: — Реня, если ты сейчас не ответишь, я приеду в Тулу и надеру тебе задницу!

— Вадька, ей-богу, отстань ты от нее. Если тебе скучно, давай Соньку позовем, — пошутила Света, но тут же пошла на попятную, поняв по взбешенному лицу брата, что на этот раз перегнула палку. — Вадя, я пошутила! Это была проверка! Скажу Рене, что ты молодец — проверку прошел с достоинством.

— Я тебе сейчас устрою проверку! — Недолго думая, Вадим поднялся с места, стащил сестру со стула и поволок к выходу.

— Вадя, не надо! — заверещала она, смеясь.

— Вали домой! Нехрен меня тут караулить!

— Вадь, я пошутила! — засмеялась она, но брат не отступил и, не особо деликатничая, выпер ее из квартиры. — Тапок отдай, зверюга! — крикнула Светка захлопнувшейся двери и замерла на месте, поджав одну ногу, как цапля.

Дверь снова открылась — пушистый тапок упал под ноги. Не особенно расстроившись такому обороту, Света обулась и достала телефон.

— Ты где? Он меня чуть не сожрал уже тут! Давай, жду.

Через минуту створки лифта разъехались, и на площадку шагнула Регина.

Светка, радостно обняла ее, а после окинула внимательным взглядом:

— Блин, я тебя как будто целую вечность не видела. Как ты? Нормально? Хорошо себя чувствуешь?

— Все хорошо.

— Точно?

— Точно.

— А то мне тоже достанется. Если чё. За соучастие. Мамуля как?

— Мамуля немного успокоилась. Потом начала успокаивать меня… — Регина перекинула на другое плечо увесистую сумку.

— Чего сказала? — Светка скрестила руки на груди и сбавила тон, надеясь минут десять посекретничать. Сутки не виделись, а столько новостей накопилось.

— Сказала: «Не переживай, доча. Успокоительное, время, Вадькины объятия — и забудешь все как страшный сон».

— А ты решила первое и второе заменить на Вадькины объятия?

— Ага, — довольно подтвердила Регина. — Можно мне тройную дозу Вадьки?

— Ой, Реня, я бы тоже не усидела. Стопроцентно, — заверила Светлана. — Принеслась бы на следующий день. Главное, чтобы ты теперь тройную дозу кой-чего другого не отгребла.

— Почему?

— Я шутила, шутила и дошутилась. Выпер меня твой благоверный из квартиры практически пинком под зад. Тут еще Рейманиха приходила, раздраконила его. Я так боялась, что ты с ней столкнешься.

— Да плевала я на нее. На них всех. А чего… — хотела спросить, чего этой маразматичке надо было, но мысль закончить не успела.

Дверь квартиры распахнулась на полный размах, и Шамрай, застыв на пороге, смерил девушек гневным взглядом:

— Ща получите обе.

И сам не знал, какая сила вынесла его в коридор. Но будто что-то толкнуло в спину, и он, раньше чем осознав, зачем это делает, вышел и открыл дверь, ведущую на лестничную клетку.

Светлана тут же с усмешкой ретировалась, успев шепнуть невесте брата «держись». Регина шмыгнула в квартиру, стараясь пока держаться от любимого подальше. Уже знала это выражение лица и нахмуренность бровей, как непринятие слов или поступков.

Вадим пошел за ней следом, и в гостиной она обошла его кругом, защищаясь улыбкой и все еще изучая его реакцию на свой приезд.

— Вадик, ты же не будешь ругаться, правда?

Вадим сел на свой стул и хлебнул кофе — в горле снова пересохло, но уже не от злобы или ярости. Он так и смотрел на нее молча, и от этой тишины у нее заныло под ложечкой.

— Пить хочу, — сказала она вслух, налила себе воды и сделала пару глотков.

Пить не хотела, но эти действия разрушали ту пугающую тишину, которую Регина так не любила и которая грозила повиснуть в комнате.

— Я думала, ты обрадуешься, — снова заговорила ласково-воркующим голосом. Сняла куртку и, свернув, бросила на барный стул. — Разве ты не соскучился?

Шамрай не соизволил ответить, и Реня, стараясь найти следы той самой душевной скуки, поймала его взгляд. Не то проницательный, не то голодный.

— Вадик, ну правда! — пошла в наступление, занервничав. — Я так не могу! Я не буду там сидеть у мамы под боком, когда ты тут один! Ну как ты тут один?! Без меня! — Скрестив руки на груди, подошла к нему. — Да хоть что ты говори! Я никуда не уеду! Даже не проси! Придумал тоже!

Он усмирил ее прикосновением. Притянул к себе, обнял, и Регина сразу потеряла свой воинственный настрой.

— Вадик, ну правда, — почти захныкала она, — как ты тут без меня? А я как… — и замолчала, потому что заметила в серых глазах выражение, которое могут различить лишь хорошо знающие Вадима люди. Вот сейчас точно надо заткнуться.

Он обхватил теплыми ладонями ее лицо, подался к нему, чтобы, казалось, не упустить на нем тени и вместо «привет», вместо всего того, что она от него ожидала, сказал всего три слова:

— Я люблю тебя.