Глава 25

Ангелина Дмитриевна встала у окна и задумчиво посмотрела на темное небо, покрытое дождливыми облаками.

— Мы ужинать будем сегодня? — спросил муж, но ответа не получил. — Ты со мной не разговариваешь?

— Да как же с тобой не разговаривать? Ты же у меня такой общительный, что и немого разговоришь, — демонстративно громко вздохнула она и села на диван, как возлегла. — Разговариваю. Просто сейчас, конкретно в этот момент, я раздумываю.

— О чем, позволь поинтересоваться? — с веселым любопытством спросил Константин Львович и, присев рядом, взял жену за руку.

Ангелина Дмитриевна деликатно высвободила ладонь и взяла с журнального столика книгу, которую якобы до этого читала.

— Хорошо. Давай поговорим, — миролюбиво предложил Шамрай-старший, прекрасно зная, что показное равнодушие жены всего лишь часть четко спланированного сценария. И сценарий этот вел к одному. К разговору по душам.

— Теперь отец, видимо, есть только у нашей дочери? А у сына есть только мать? — Отбросила книгу, вымещая на ней накопившееся недовольство.

— Это вряд ли, — усмехнулся, — учитывая, что наши дети двойняшки.

— Светочка захотела новую машинку — папа купил, — запальчиво продолжила Ангелина. — Светочка захотела что-то еще — папа купил. Я уже начинаю сомневаться, за того ли человека вышла замуж!

— После тридцати с лишним лет брака? Думаешь, самое время сомневаться? — не смог сдержать иронии и с готовностью подтвердил слова жены: — Если Светочка снова захочет новую машинку или что-нибудь еще — папа купит. Мой сын сам себе на машины зарабатывает и меняет их так часто, как ему вздумается. Еще бы баб перестал менять…

— Я не об этом! Я о другом! Когда ты ему последний раз звонил? Когда? Пять дней назад, неделю? Вы после того скандала ни разу не разговаривали!

— Зато ты, наконец, близка с ним как никогда. Все знаешь. Обо всем в курсе.

— Ох, — будто горько вздохнула, — вот это удар ниже пояса. Умеешь ты, Константин, умеешь… знаешь же, что для меня это больная тема…

— Перестань. Нет тут никакого удара, не драматизируй. А что касается Вадима, так ему сейчас, по-моему, не до разговоров, к нему девушка приехала.

— А ты откуда знаешь?

— Потому что у меня есть дочь, — самодовольно улыбнулся, — поэтому я тоже все знаю и обо всем в курсе.

— Рейманы вон как со своим сынком носятся!

— Так у них сынок недоумок, пусть они с ним и носятся. А мой Вадим, слава богу, давно взрослый и давно самостоятельный. И, пожалуйста, не надо, — серьезно сказал, тоном отметая попытки спорить. — Ты знаешь, я очень люблю твои маленькие спектакли, но давай не сегодня. Я устал, мне не до этого. Ты просто выскажешь все свои претензии, и мы просто все решим.

Ангелина Дмитриевна снова вздохнула, но уже по-другому. Как будто другой воздух вдохнула, вмиг переменившись — став проще и домашнее.

— Что там заместитель твой? Ты ничего не говоришь. Как вы теперь работаете?

— Никак не работаем. Нет у меня заместителя.

— Как это нет? А куда Борисыч делся? Сам ушел? — изумилась новости.

— Почти, — усмехнулся муж. — Я ему помог. И посоветовал никогда больше не попадаться мне на глаза.

— А почему?

— Потому что у меня есть сын. Поэтому Рейман ушел, — произнес с нажимом, и этого невидимого давления хватило, чтобы вогнать жену в краску.

— Но ты же никогда такого не делал… никогда пользовался своим положением исключительно в личных целях.

— Если я никогда такого не делал, это совсем не значит, что я в принципе не могу этого сделать.

— Костя, ну почему ты мне не сказал об этом? — Ангелина придвинулась к мужу, благодарно обняла его за плечи и поцеловала в щеку, прощая все то, за что еще недавно готова была корить бесконечно.

— Забыл. Ты же знаешь, не люблю держать в голове всякий мусор.

— И что ты обо всем этом думаешь?

— Я думаю, что Рейман давно утратил контроль над ситуацией. Что, с одной стороны, для меня странно, а с другой, его это совсем не оправдывает. И больше я ничего об этом не думаю. И думать не хочу, у меня своих забот хватает.

— Слушай, — встрепенулась жена, — а ты взял кого-нибудь на место Реймана?

— Нет.

— Вот! — похлопала мужа по плечу. — Не забудь, что у тебя есть сын! Серьезно! Возьми Вадика. Зачем тебе чужой человек? Чтобы работать на месте Реймана, не нужно уметь вертолеты строить, нужно уметь вертолеты продавать. Будет заниматься тем же, чем и сейчас, только под конторой. И его арабские связи тебе очень пригодятся. Зря, что ли, столько лет служил? Должность-то у него была ого-го! Замечательно все складывается. Просто замечательно. Чего тут думать?

— Ты теперь это своему сыну попробуй объяснить. Он же решил быть вольной птицей.

— Значит, у него есть на это причины. Он не дурак — сам все знает. А то ты вечно ему… тридцать лет — ума нет…

— Я своему сыну могу все, что угодно, говорить. Потому что он мой сын. Дураками людей делают не чужие слова, а собственные поступки.

— Он согласится, — загорелась Ангелина Дмитриевна идеей.

— Посмотрим.

— Я уверена. Я точно знаю, что он согласится.

* * *

Вадим, не раздумывая, принял предложение отца. Глупо терять такую возможность. Работа хорошая, хоть и своих заморочек полно, но сфера деятельности знакомая, да и отец посвятит во все нюансы. В том, что они сработаются, Вадик не сомневался. Родные все-таки люди, обоим достанет рассудительности наладить рабочий процесс без личных противоречий.

Работа есть работа — это закон.

Мать надеялась, что все сложится.

Все сложилось.

И время побежало, кажется, еще быстрее. Потекло оно, как бурная река. Стремительно пролетел сентябрь, наступил октябрь, принося с собой то дождь, то запоздалое тепло. Листья с деревьев почти все опали, солнце уже не грело — догревало.

Бушевала осень…

Сегодня Вадим вернулся домой позже, чем обычно. Всегда считал, что лучше задержаться в пятницу, чем в понедельник носиться, как ужаленному. На улице уже хмуро потемнело, загадочно горели фонари, и дул слишком суровый даже для такого времени года ветер. Шамрай вдыхал этот холодный ветер, и его запах ложился на душу каким-то неясным беспокойством. И сам не знал, откуда взялась эта внезапная тревога. Из-за Рени, наверное. Она последние два дня плохо себя чувствовала, жаловалась на головную боль и саднящее горло. Боялась, что свалится с гриппом, да и Вадим за нее боялся. За любимую женщину переживаешь вдвойне. Незнакомое для Шамрая состояние, но теперь он к нему привык.

Любовь не меняет, любовь окрыляет и открывает. Человеку — что-то новое в себе. Человека — для других. Любовь учит жить со страстью первооткрывателя, с сердечным рвением и любопытством. Она убивает скуку бытия и рисует новые грани привычных взглядов.

Любовь делает мир другим, и у Шамрая в душе бушевала другая осень. Его осень пахла духами любимой женщины. У его осени синие глаза…

Зная, что Регина у Светланы, Вадим вышел из лифта на этаже сестры и несколько раз нетерпеливо позвонил в дверь.

— А ты чего так поздно? Заработался? — спросил Кирилл, открыв ему.

— Нормальные люди уже пьют давно, а я все работаю, — проворчал Шамрай, для удобства перехватывая другой рукой принесенный с собой пакет с продуктами.

— Не пройдешь даже? — показалась из гостиной Света, а за ней и Реня.

— Нет, устал. Реня, пошли домой. И вы отдыхайте.

— Он все время задерживается, наверное, потому что у него секретутка привлекательная, — не удержалась и подколола Шамрая любимая.

— Да, очень, — хмыкнул Вадим. — И заботливая.

— Я же говорила, — пихнула его в бок.

— Ей пятьдесят лет, у нее трое детей, и она дружит с моей мамой. Она капец какая заботливая. — Отступил от двери, выпуская Регину и выходя следом.

— Завтра у нас субботняя явка к родителям, не забудь. Со всех отчет, — посмеялась Света.

— Забудешь тут, — усмехнулся брат. — Главное, Ренюшу с Кирюшей не забыть, а то анафема. Они ж теперь мамулькины фавориты.

На площадке Реня первым делом обняла Вадима. Странное дело, жили уже вместе и практически не расставались, а все равно каждый раз внутри пожар. Он на порог — у нее внутри пожар. Его нет — и хочется быстрее увидеться.

— Целоваться не будем, а то вдруг я болею.

— Вот смешная. Мы уже давно обменялись и микробами, и бациллами. — Он все равно поцеловал ее, а потом они поднялись в квартиру.

Регина первым делом принялась разбирать принесенные из магазина продукты.

Она так хотела груш, он купил ей груши…

— Как ты себя чувствуешь? — спросил Шамрай, снимая галстук и пиджак прямо на кухне.

— Нормально. Отлежусь на выходных. На улице снова дождь? — глянула в мансардное окно.

— Нет дождя. Сухо. Прохладно, но сухо.

— Нет? — переспросила Чарушина, снова поднимая глаза вверх: стекло сухое, вода по нему не бежала. — Это у меня в ушах так шумит? Точно свалюсь с гриппом.

— После ужина выпьешь чай с медом и бегом в постель, поняла? — строго сказал Вадик. Почти приказал.

— Поняла, — послушно улыбнулась. — Считай, я уже в постели.

— Хорошая девочка. Всегда бы так.

— Не жалуйся.

…На следующий день Шамрай проснулся один. Регины в кровати уже не было, хотя в выходные она обычно никогда не вскакивала рано. Они оба любили понежиться в постели, любили эти незабываемые минуты близости и душевного умиротворения.

Сонное утро. Родной человек уютно спит на твоем плече. Вы слышите сердцебиение друг друга, вы чувствуете друг друга кожей, по венам еще эхом бродит пережитое удовольствие. Что может быть прекрасней?

Открыв глаза, Вадим не собирался тут же вскакивать, но доносившийся из гостиной громкий шум заставил выбраться из кровати. В самом шуме не было ничего примечательного. Это звук работающего телевизора. Необычной показалась его громкость.

Потом все стихло. Но через несколько секунд повторилось.

— Киса, ты чего со звуком играешься? — сонно спросил Вадим, спускаясь по лестнице.

Киса на голос не обернулась. Продолжила заниматься своим делом: переключать с канала на канал, убавляя и прибавляя громкость.

Шамрай замер, удивленный бессмысленностью ее действий.

— Регина, — снова позвал, и она, заметив его, отбросила пульт на диван. — Чего со звуком, говорю, играешься?

Реня еще ничего не ответила, Шамрай еще ничего не понял, но внутри вздрогнул, когда увидел ее лицо. Чарушина смотрела на него испуганно, словно не узнавала. По ее беспомощному испытующему взгляду он вдруг понял: она не слышит его.

— Ты слышишь меня? — спросил еще раз, оставаясь на месте.

Чарушина поджала губы, точно собиралась заплакать, и покачала головой.

— А так слышишь? — двинулся к ней ближе, чувствуя, как по позвоночнику прошел холодок, будто по нему скатилась льдинка.

— Да, — прошептала она. — Но плохо.

— Собирайся! Быстро!

— Куда?

— В больницу!