Глава 26

Вадим не стал заморачиваться с поиском удобной клиники и отвез Регину в «Лапино». В тот же день ее положили в стационар, и ночь она провела в госпитале. Это была одна из тех невыносимо долгих и кошмарных ночей, которые запоминаются на всю жизнь.

В воскресенье приехала мама, и надо бы радоваться: родной человек рядом. Но с ее приездом стало только хуже. Регина ненавидела выглядеть слабой и не любила жаловаться, сочувствие ее не поддерживало, а убивало. Бледный и подавленный вид матери действовал угнетающе. Елена Ивановна старалась и сама держаться оптимистично, и дочь пыталась подбодрить, но получалось наоборот. Нормально разговаривать они не могли. Мама забывалась, то и дело сбиваясь на обычную интонацию, поэтому Рене приходилось постоянно переспрашивать, а это лишь умножало в ней ощущение неполноценности. Слышать здоровым ухом мешал постоянный шум — как будто в голове работало радио со сбитой частотой. Сквозь это шипение порой трудно удавалось разобрать не то что чужую речь, но даже свою.

— Как же так, моя девочка? Ну как же так? — все со слезами на глазах проговаривала Елена Ивановна и гладила дочь по голове. Тут и слух не нужно напрягать, чтобы расслышать материнское бормотание, эти слова Регина уже читала по губам. — Я сегодня уеду в Тулу, а завтра попрошу отпуск за свой счет и вернусь.

— Мама, не надо.

— Как это не надо?

— Езжай спокойно. Я не одна, со мной Вадик. А здесь, как ты сама видишь, замечательные условия и отличные врачи.

Елена Ивановна покачала головой.

— Мам, честно! Я буду еще и за тебя переживать! Не надо брать отпуск за свой счет, приезжай на выходные. Пиши. Звони. Я же на связи, телефон у меня не отобрали. Скоро буду слышать нормально. Меня подержат здесь дней десять и отпустят, когда воспаление пройдет. Мама, мне не поможет то, что ты каждый день будешь сидеть у меня в палате и плакать!

Наверное, мама обидится на эти резкие слова, но сейчас хотелось избавиться от напряжения, а любое общение выходило для Регины очередным испытанием. Помимо этого еще болела голова, и во всем теле чувствовалась страшная слабость.

Вошедшая медсестра, сама того не ведая, положила конец едва начавшемуся спору.

— Опять капельница? — спросила Регина, укладываясь с бока на спину. — И как я еще не лопнула?

— Не ворчи, — улыбнулась женщина, — а то мужу твоему все расскажу, пусть поругает тебя. Он как раз сейчас с доктором разговаривает. Потерпи, будет немного неприятно, — предупредила, вводя в иглу вену.

Регина стоически улыбнулась. Неприятно? Ну, это прям слабо сказано. От этой хрени у нее рука отнималась от кисти до плеча, а на последних каплях хотелось вырвать иглу из вены.

И, кстати, да. Все дружно решили, что Шамрай ее муж. Может, он сам так сказал, может, они придумали, но переубеждать Реня никого не стала.

Вчера Вадим весь день провел с ней в больнице, отвечал на вопросы врачей и за руку водил по кабинетам. Вроде проблемы у нее со слухом, но от шока и речь отнялась. Во все происходящее не верилось до последнего. Казалось, вот сейчас голова перестанет болеть, шум в ушах пройдет, она снова начнет слышать, врач скажет, что повода для беспокойства нет, даст какие-нибудь таблетки и отпустит домой…

Но ее никуда не отпустили. Привели в палату и уложили под капельницу.

— Отцу звонили?

— Что?

— Отцу звонили? — громче спросила Елена Ивановна.

— Нет. И не надо, мама. Мама, слышишь! Не надо! — крикнула Регина.

Только отца с его неуместной заботой ей не хватало!

С того последнего разговора она с ним и не виделась — не хотела. Даже ключи от квартиры не отдала, все тянула время. Как раз на днях собиралась оставшиеся вещи забрать и позвонить ему, но не успела.

Крик дочери не остановил женщину, она с твердой решимостью достала телефон из кармана джинсового жакета и отошла к окну. Бывший муж ответил сразу, и сначала Елена Ивановна говорила с ним спокойно, но потом ее голос стал резче, слова — жестче. Она уже не говорила — нападала.

— Если бы не ты, этого всего вообще могло не быть! — отчитала Чарушина-старшая бывшего мужа. — Почему? Потому что ты хреновый отец! Ничего бы не произошло, если бы ты хоть немного интересовался жизнью дочери! Чем она живет, как у нее дела, какие у нее проблемы! — Видимо, «хреновый отец» пытался как-то оправдаться, но бывшую жену не переспоришь. Да и не оправдания она собиралась из него вытрясти. — Конечно, я считаю, что это ты во всем виноват! У тебя же отцовская забота только деньгами измеряется! Вот сейчас хотя бы так ее прояви! Сам можешь не появляться, но за лечение заплати! Ты понял? Ты оплатишь все! Я тебе дам телефон лечащего врача, поговоришь с ним и заплатишь столько, сколько еще понадобится, сколько он скажет. Сегодня же! И спасибо Шамраю скажи! Ты молиться на него должен! Он ей никто, он ей даже не муж, но заботится о ней, когда ты хер на все забил! Я спокойна! — рявкнула в трубку. — И только попробуй не переведи деньги в больницу или Регине на счет! Клянусь, я заявлюсь прямо к тебе домой и устрою такое, что мало тебе не покажется!

Когда Елена Ивановна закончила разговор, ее лицо начало розоветь. Она села и как-то сразу обмякла на стуле, будто разом растеряв буйную энергию, с которой недавно атаковала бывшего мужа.

— Мама, зачем ты так?

— А как я должна с ним разговаривать?

— С ним — никак. Я не про это. Зачем ты так про Вадима?

— Регина, я это сказала только для твоего отца.

— И про деньги…

— А твой Вадик, что, миллионер? Или вам деньги некуда девать? Я прекрасно знаю, во сколько обойдется лечение. Пусть отец раскошеливается, а вы уж найдете, куда эти деньги потратить. Ты сейчас на аудиограмму будешь каждые два-три дня бегать, и все эти препараты очень дорогие. А с Вадимом я сама поговорю… — вздохнула Елена Ивановна, утомленная этим недолгим, но очень эмоциональным разговором с отцом своей дочери.

— Что?

— С Вадиком я сама поговорю, — снова громче повторила мать и снова чуть дрожащей рукой погладила Регину по волосам.

— О чем речь? — спросил Шамрай, входя в палату.

— Гонит меня, представляешь! Езжай, говорит, мама, домой, нечего тебе тут делать. Как это езжай?

— Не переживайте. Регина не одна, у нее все есть. Не надо паниковать. Это бессмысленно и очень вредит здоровью.

Чарушина все еще с сомнением смотрела на дочь, но та от своих слов не отказалась.

— Ладно, — нехотя согласилась она.

— Я вас провожу.

Елена Ивановна еще немного побыла в палате, а потом вышла в коридор, оставив Вадима наедине с Региной. Она все еще лежала под капельницей, поэтому обнять, как хотелось, любимую он ее не смог, а только, пригнувшись, поцеловал в губы.

— Что тебе сказал врач? — спросила Реня, глядя ему в лицо.

Если плохо его слышала, не всегда переспрашивала — читала по губам. А иногда просто догадывалась, что именно он говорит.

— То же самое, что и вчера. Все это из-за стресса, поэтому нервничать тебе категорически нельзя.

— Как тут не нервничать?

— Постарайся. Потерпи. Я люблю тебя, — снова поцеловал ее, говоря последние слова прямо в ухо.

— И я тебя.

— Все будет хорошо.

— Угу, — невесело улыбнулась она и тронула свободной рукой его небритую щеку, — хорошо там, где нас нет…

— Что тебе привезти завтра? Что ты хочешь?

— Не знаю. У меня все есть.

— Как придумаешь, напиши.

— Напишу. Езжай, а то уже поздно. Маму проводи…

— Обязательно.

— И успокой, а то она разнервничалась.

— Успокою.

— Иди. Мама ждет.

— Я завтра побуду с тобой подольше.

— Хорошо, я буду тебя ждать.

С тяжелым сердцем Шамрай вышел из палаты, и они с Еленой Ивановной медленно пошли к выходу, заговорив только на улице.

— Когда что-то такое происходит, в первую очередь винишь себя, — призналась женщина.

— Вы тут причем? — возразил Вадим, хотя примерно так же себя чувствовал. Виноватым.

За день до приступа у Регины заложило уши, разболелась голова, и стало плохо в душе. Но они оба не придали этому серьезного значения, решив, что это банальная простуда.

А на следующий день Регина оглохла…

— Врач сказал, что нам повезло, мы вовремя успели. Пациенты с такой проблемой, как правило, обращаются в больницу, когда происходит острая потеря слуха и изменения уже необратимы. До этого они просто не понимают, что происходит. Регина тоже думала, что простудилась…

— Необратимы? Она мне сказала, что через неделю ее выпишут, и все будет нормально.

— Острый неврит слухового нерва. С таким диагнозом чуда не ждите. Чуда не будет, — прямо и жестко сказал Вадим, вдребезги разбивая материнские надежды на лучшее.

— Господи, звучит, как приговор, — подавленно произнесла Елена Ивановна.

Она шла в распахнутом пальто, но не чувствовала ни ветра, ни холода, горя внутри отчаянием и болью за дочь.

— Потому что это так и есть, — но Шамрай и не думал смягчать тон и щадить материнские чувства. — Чем быстрее вы привыкните к этой мысли, тем быстрее потом Регина придет в себя и научится жить по-новому. Надо спасать то, что осталось. Правым ухом она уже не слышит, теперь главное, не потерять и левое.

— Совсем нет никакой надежды? — Елена Ивановна и сама не заметила, как остановилась.

— Нерв еще живой. Восстановить слух попытаются хотя бы частично, но гарантий не дают. С таким диагнозом нет никаких гарантий.

Ему так и сказали: неврит лечится, но не вылечивается. Регине это теперь на всю жизнь. Сейчас снимут воспаление и сделают все возможное, чтобы вернуть слух, но два раза в год обязательно надо будет проходить поддерживающее лечение. Чтобы совсем не оглохнуть.

— Врач не стал озвучивать ей окончательных прогнозов. Пока она находится на лечении, не надо ей этого знать, все скажут при выписке. Она должна быть спокойна. Оттого что она будет истерить, ей только хуже. Вчера еле успокоили.

— Как же так… в один день…

— И лор, и невролог сошлись на том, что неврит — это последствие тяжелого стресса. Нарушилась работа сосудов. Возможно от повышенного давления.

— Как же я теперь ее оставлю?

— Если хотите знать мое мнение, то лучше сделать, как она хочет. Пусть немного придет в себя. Она еще в шоке, ей плохо и неудобно. Я своим тоже сказал, чтобы визиты пока отложили. Общаться ей сейчас неудобно, и она не хочет никого видеть.

Оно и понятно, его самого точно так же раздражали бы эти жалостливые взгляды, рыдания в платочек и неуклюжие попытки изображать позитив.

— Хорошо, как скажешь, — смирилась мать Регины и решительно перевела разговор в другое русло: — Вадим, я звонила ее отцу. Он сегодня-завтра должен перевести деньги…

— Зачем? — тут же недовольно перебил он. — Деньги у меня есть.

— И не спорь! — твердо сказала Чарушина. — Я считаю это правильным. Он ее отец! Пусть оторвет свою задницу и пошевелится, сделает что-нибудь для дочери! Еще столько расходов предстоит! И вообще, назвался мужем — терпи тещу!

— Точно, — усмехнулся Шамрай, — на это мне возразить нечего, довод железный.

Вадим проводил Елену Ивановну и поехал к родителям. Как представил, что теперь единственным живым существом в его квартире будет телевизор, похолодел. Но и к Светке идти не хотелось. Почему-то потянуло именно к матери…

Мама была чрезвычайна рада его видеть, сумев разом и слезу горестную пустить, и поругать за невежливость. Как он мог не привезти маму Регины к ним познакомиться?

— Мам, как-то не очень хорошее время для знакомства.

— И что теперь? Наоборот! Нужно поддержать женщину, представь, такое горе с ребенком!

— Мама, представь, я представляю!

— Ладно, ладно. Не рычи, я тоже переживаю. Ужинать будешь?

— Нет. Не знаю. — Мыслями был не здесь. Даже чтобы ответить на такой простой вопрос, понадобилось приложить усилия.

— Будешь.

— Буду. — Шумно выдохнув, Вадим уселся за стол. — Мы завтра заявление в загс хотели подать. Собирались вас вчера новостью порадовать. Порадовали, блин.

— И что вам мешает это сделать? Регина, понятно, в больнице, а ты нет. Вот я, например, ужасно ненавижу, когда что-то портит мои планы.

— Мама, у тебя просто идея фикс меня женить. Неважно как. Неважно когда.

— А ты думаешь у других мамочек не так?

— Мне кажется, нет.

— Тебе кажется. А если какая-то мамочка говорит, что до личной жизни ребенка ей нет дела, то она нагло врет. Прикидывается. Да-да, сынок, все так и есть, не смейся. Это колесо жизни. Сначала думаешь, ну вот, соседский уже пошел, а мой сидит… Ладно, и мой пошел. Соседский уже цифры и буквы пишет, а мой нет. Ну хоть рисует хорошо и стишки наизусть рассказывает… Соседский уже по девкам бегает, а мой… ну, с этим у тебя никогда проблем не было. А потом думаешь, соседский уже женился и ребенка родил, а мой все так и бегает по девкам!

Шамрай рассмеялся:

— Мама, можешь быть спокойна, свое я уже отбегал.

— Слава богу! — воскликнула мать. — Что? Звоню Валентине Петровне?

— Зачем?

— Потому что у нее есть подружка, которая работает в загсе.

— Звони, — кивнул Вадим.

Это был один из тех редких случаев, когда сын был абсолютно согласен с матерью.

На следующий день после обеда Вадим уже был у Регины в палате с букетом ромашек и заявлением о регистрации брака.

— Мои любимые, — улыбнулась она, взяв цветы, и ее улыбка легла Шамраю на душу ощутимым теплом. — Что за повод?

— Я к тебе с предложением.

— С каким? — шутливо нахмурилась Чарушина.

Он выложил из портфеля на стол принесенный документ.

— Подписывай.

— Шамрай, зачем тебе глухая жена? — засмеялась она, увидев заполненное заявление о регистрации брака. На нем не хватало только ее подписи.

Она будто смеялась и будто шутила, но при этом не смотрела в глаза. Она даже немного отступила от стола, будто боялась поддаться искушению и сделать именно то, чего от нее ждали.

— Киса, не трепи мне нервы такими заявлениями. Рисуй автограф. Ты мне обещала, помнишь? Ромахи не врут. — Ему не нравилось, что она медлит. Ему не нравились ее сомнения.

— О, да! — засмеялась Киса. — Такое разве забудешь! Реня выходи за меня, а сам пьяный и весь в помаде!

— Не весь! Я ж говорил, у коллеги был день рождения, я не мог не пойти. Мне еще с ним работать.

— Сама не знаю, как я тебя тогда не придушила!

— Киса, ей-богу, я же не с помадой на члене пришел! Подумаешь, рукав где-то замарал… само прилипло.

— Помада сама не прилипает! А вот баба какая-нибудь! с помадой на губах! вполне может прилипнуть!

— Честно говоря, я мог бы еще в загсе в этой графе крестик за тебя поставить, и это бы прокатило. Но я не стал, чтобы ты потом не говорила, что я сделал это за твоей спиной. Притащил сюда эту бумажку чисто из уважения к тебе. Так что, давай, рисуй.

Регина снова шагнула к столу и взяла в руки документ.

— Надо же, и фамилию свою вписал… а может, я хочу свою оставить…

— Я тебе оставлю, — проворчал Вадя.

— Что? — переспросила Чарушина, не расслышав.

— Я говорю, — сказал так, чтобы она его поняла, — нечего мне сцены ревности тут закатывать, ты мне еще не жена. Ты еще бесправная. Вот черканешь подпись — тогда и закатывай.

— Ах вот как мы заговорили! — ахнула «не жена». — Я тебе сейчас такую сцену закачу, не откатаешь!

— Давай, Киса, — хмыкнул он и щелкнул авторучкой, — все ваши медсестры сдохнут от зависти. Смерть как люблю, когда ты ревнуешь.

Регина выхватила у него ручку, чтобы расписаться.

— Не пишет!

— Подожди, — достал из портфеля еще одну, — не ту дал. Вот эта точно пишет.

— А когда свадьба? — вдруг разволновалась она, чувствуя прилив крови к щекам.

— Тридцатого декабря.

— Ты сам выбрал или так получилось?

— Сам.

— А меня не надо спрашивать?

— Не надо. Ты должна быть со мной согласна.

— Почему это? — вскинула глаза.

— Потому что бабу из ребра Адама сделали. Давай, Киса, рисуй автограф, потом доругаемся, сейчас некогда.

— Потом ругаться будет уже поздно. — Быстро пробежала глазами по четко заполненным строчкам.

— Вот и слава богу.

— А? — оторвала взгляд от документа и посмотрела на Вадима.

— Люблю я тебя, говорю! — почти крикнул он.

Чарушина улыбнулась, поставила подпись в заявлении и громко выдохнула. Ей стало страшно. Неожиданно очень-очень страшно. До колкого озноба в позвоночнике.

— Вадик, ну что ты делаешь? Какая свадьба тридцатого декабря? Я даже не знаю, что будет завтра, — прошептала она, надеясь, что он понимает ее правильно, потому что она сама себя снова не слышала.

— Завтра все будет хорошо. И послезавтра все будет хорошо. И тридцатого декабря все будет хорошо, — сказал он громко.

— Я сейчас не понимаю, что вокруг происходит.

— Нам ничего не должно мешать. Это только формальность, ты и сама это прекрасно знаешь. Мы все равно живем вместе. И почему у меня теща уже есть, а жены до сих пор нет? Это как-то неправильно, — шутливо возмутился и поцеловал ее. Легко и нежно, будто между ними уже пролегли эти два им продуманные месяца, и все у них так, как он обещал.

Все у них — хорошо.

Потом еще пару раз она припомнила ему кем-то оставленную на его рубашке помаду, а Шамрай и рад был. Реня ревнует, Реня ругается. Значит, с ней все с порядке. Но, уходя, оставлять ее одну в палате было все так же невыносимо.

Он уже почти добрался до дома, когда получил от нее неожиданное сообщение:

«Ты уже дома?»

«Почти»

«Вернись»

«Что случилось?» — не на шутку встревожился.

«Приезжай срочно»

«Что случилось?»

«Нужно, чтобы ты приехал»

Регина долго молчала. Еще три раза он отправил ей «Что случилось?» и, наконец, получил ответ.

Одно слово — и перед глазами все поплыло.

Одно только слово — и, кажется, сердце остановилось.