Глава 27

— Ты же понимаешь, беременность при твоем заболевании — это гарантированная глухота, — четко говорил врач.

— Я понимаю, — кивнула Регина и прикрыла глаза от резанувшей голову боли.

Но не понимала она. Отказывалась понимать, почему должна выбирать: инвалидность или ребенок?

— При беременности, а особенно после родов, может наступить резкое ухудшение слуха, поэтому, независимо от природы неврита, на ранних сроках беременность должна быть прервана.

— Я все понимаю. Только мне и так глухота заказана. Вы сами сказали… все может повториться…

— Возможно, да. Но с большей долей вероятности — нет. Ты же здесь именно для этого. И все наши совместные усилия направлены именно на то, чтобы исключить повторение приступа. Завтра сделаем аудиограмму, и если изменений нет, поменяем лечение. Я тебе проговорил все варианты, какие есть в твоем случае, но не надо зацикливаться на моих словах. Дальше будет видно.

— Угу, — снова обреченно кивнула она. Обхватила себя руками и, чуть подавшись вперед, согнулась, как от удара в живот.

— Мужу сообщила?

— Да, он сейчас приедет.

— Очень хорошо. Поговорите, а потом пусть зайдет ко мне, я у себя.

— Антон Палыч… — произнесла Регина.

Иногда для полного ответа достаточно слова. А ему и всех слов не нужно, Антон Павлович понимал ее состояние. И сомнения, и боль — все в ее умоляющем тоне.

— Регина, — он снова присел рядом и терпеливо вздохнул, — сохранять беременность нельзя. Ты угробишь себя раньше, чем успеешь выносить ребенка. Не факт, что ты его выносишь. Не факт, что беременность будет здоровая. Препараты, которые ты принимаешь, с ней несовместимы. Патологии в развитии вам уже обеспечены.

— Как я ему это скажу? Вадиму…

— Я скажу. Я ему все объясню, он поймет.

— Аборт поймет?

Она не видела лицо своего лечащего врача. Она ему в лицо не смотрела. Перед глазами стояла мутная пелена, сквозь которую мелькали неясные картинки включенного телевизора.

— Все будет хорошо. Срок маленький, три недели всего. Тебе даже общий наркоз не нужен, не будет лишней нагрузки на организм. И выброси все из головы, иначе ты и себя угробишь, и ребенка потеряешь. А не долеченный неврит потянет за собой такие болячки, что о нормальной жизни тебе точно придется забыть, о детях тем более. Все будет хорошо, — снова повторил Антон Павлович и ободряюще сжал ее плечо.

Когда именно доктор ушел, Регина тоже не видела, просто в какой-то момент поняла, что в комнате находится одна. В одиночной палате, как в одиночной камере. Невыносимо душной, где совсем нечем дышать.

Поднявшись с кровати, Регина раздвинула шторы и приоткрыла окно. В помещение ворвался ветер, взметнув лежащие на столе документы.

Да, Вадим поймет.

Но как жить после этого ей?

Ей как с этим жить?

Так сильно и так яростно хотелось вырвать из своей головы эти горькие больные мысли.

В висках болезненно застучало, и Регина качнулась вперед, соприкоснувшись горячим лбом с прохладным стеклом.

Пустота ползла из всех щелей, образовывая в душе зияющую дыру. Пустота смотрела на нее из темного окна. Пустота шумела в ушах сбитой радиочастотой.

Вадиму она написала, хотя о таких вещах не пишут в сообщениях. Но как можно сказать это, глядя ему в глаза? Что она беременна, но ребенка у него не будет. Малыша, о котором мечтал. Может быть, девочки, которую он так хотел назвать Евой. У него не будет. Потому что завтра утром ей сделают аборт.

Так надо. И других вариантов у них нет.

Надышавшись студеным воздухом, она закрыла окно, но не отошла от него. Долго смотрела сквозь стекло и в его отражении увидела, как дверь распахнулась, и Вадим вошел в палату. При виде него сердце сразу ощутимо сбилось с ритма, зайдясь мелкими больными стуками.

— Рожать нельзя… поговори с врачом, — немедля сказала и рукавом отерла с лица катившиеся слезы.

— Ты только успокойся.

Регина все не поворачивалась, никак не могла заставить себя посмотреть ему в глаза.

— Иди, он у себя. Он тебе все объяснит.

— Я уже был у него, он мне все сказал. Все, как есть.

— Я не хочу… я не хочу делать аборт, я не хочу, не хочу-у-у, — заплакала она.

— Регина, пожалуйста успокойся. Пожалуйста, — отчаянно сдавил ее плечи.

— Почему я должна выбирать?

— Ты не должна ничего выбирать. Все уже решено. Выбора у тебя нет. Отменить лечение — нельзя. Облегчить его — нельзя. Ты загнешься без лекарств. Мы сейчас будем делать все, что скажет врач. И больше ничего. Скажет пить таблетки — будешь пить таблетки. Скажет сутками лежать под капельницей — будешь сутками лежать под капельницей! Скажет все это совместить — совместишь!

— Это все бесполезно, и ты это знаешь. Ты еще в субботу все знал и ничего мне не сказал! Зачем я вообще тут лежу?! — вскрикнула, забившись в его руках, пытаясь зачем-то вдруг вырваться, и Шамрай сжал ее крепче.

— Ты знаешь зачем.

— Слышать нормально я не могу, родить я не могу… Я ничего не могу! Я себя ненавижу!

— Ты все сможешь. Потом. Ты родишь. Потом. Не сейчас. Закончится лечение, ты окрепнешь, врач скажет, когда можно планировать ребенка, и мы начнем думать о ребенке. Не сейчас.

— Ты будешь думать! Я больше не буду! Найдешь себе здоровую и будешь думать о ребенке!

— Замолчи, — резко сказал он и встряхнул ее. — Я даже не хочу этого слышать.

Она снова начала плакать, но теперь ее слезы были другими — тихими и безнадежными. Покорными. Его мысль заметалась в бессильных поисках верных для нее слов. Но они уже не понадобились. Она обмякла в его руках, потеряв сознание.

У каждого есть свой порог боли, предел выдержки и стойкости. Черта, за которой организм берет паузу, чтобы выжить. Воспаленные нервы Регины не выдержали напряжения этих дней. Она слышала громкий голос Вадима, чувствовала его руки… потом кровать под спиной и под головой подушку, когда он уложил ее на постель. Все это она слышала и чувствовала, только ответить и пошевелиться не могла. В себя ее привел резкий запах нашатыря, от которого в голове что-то блеснуло, и глаза открылись сами собой. Далее последовали вопросы медсестры, на которые она отвечала только взмахом ресниц, укол в вену… и глубокий вздох, снова открывший ей способность говорить.

— Я за ночь свихнусь.

— Нет. Ты сейчас заснешь и проспишь до утра.

— А завтра утром мне сделают аборт.

— Перестань, Регина, не надо…

— Нет, послушай, я хочу, чтобы ты знал. Я хотела этого ребенка. Он был желанным. Я хотела его родить, — говорила в прошедшем времени, потому что уже признала свою потерю.

Впрочем, ей не дали думать по-другому. Когда Антон Павлович зашел сообщить ей об обнаружившейся беременности, он сказал: «У меня для тебя плохая новость».

Ей не дали думать иначе, не дали принять свое положение, ее с первой минуты заставили от всего отказаться. Она даже не смогла написать Вадиму «я беременна» или «у нас будет ребенок», как это обычно делают и как звучало бы правильнее. Она отослала ему холодное и безликое — «беременность». Потому что ассоциировать себя с ребенком было уже безнадежно.

Утром следующего дня у нее ничего не будет.

У них ничего не будет.

— Лежи тихо. Просто лежи, — проговорил Вадим, надолго прижавшись губами к ее бессильной руке.

— Ты успел отдать заявление?

— Нет. Завтра.

— Выброси его.

— Нет.

— Выброси. Я прошу тебя… Выброси его, слышишь! — всхлипнула она, пытаясь вырвать свою руку из его ладоней. Голос ее постоянно перепадал с просительного на требовательный, с тихого на громкий.

Но он не отпустил.

— Хорошо. Только успокойся. Я все сделаю, как ты хочешь. Выброшу. Только успокойся.

— И не приходи завтра. И послезавтра. Приходи в четверг.

— Я приду завтра.

— Нет! Я не хочу, чтобы ты меня завтра видел. Пожалуйста, — снова начала плакать.

— Хорошо, я приду в четверг.

— Да?

— Да, — вытер ее мокрые щеки. — Все будет, как хочет моя Киса. Как ты хочешь, так и будет. Я приду в четверг. — Еще раз коснулся ее лица, захватив теплой ладонью уже весь лоб. — Только успокойся… — обещал он, и сердце его обваривалось болью. Говорил спокойно, хотя ему хотелось кричать. На всю палату. Нет, кричать на всю больницу.

* * *

Так продолжалось еще неделю. Завтра не приходи, приходи послезавтра. Завтра приходи, послезавтра не приходи.

И в пять утра сообщение:

«Соскучилась»

«Почему не спишь?»

«Не знаю, не могу, не сплю с 4 утра»

«Приеду, буду ругаться»

Дней через десять Регина утихла. По крайней мере внешне перестала проявлять свои душевные метания и начала общаться со всеми охотнее.

Тяжелее всех перенесла новость о прерванной беременности Ангелина Дмитриевна. Сначала она проявляла чудеса стойкости и, не слушая протесты сына, каждый день моталась к его невесте в больницу, а потом слегла с давлением. Шамраи знали, что мама любит слегка преувеличить и регулярно выговаривает и детям, и мужу, что они доводят ее до приступа, но в этот раз все было серьезно.

Света уже пару дней ночевала у родителей. Она тоже хотела увидеться с Региной, поэтому после работы Вадим заехал за ней, чтобы захватить ее с собой в «Лапино».

— Вадик, и мне кофе налей, — попросила мать, входя в кухню. Ужинать она отказалась, неважно себя чувствовала, а вот кофе с детьми выпить пожелала.

— Ага, щас! Кофе ей, — опротестовал сын ее просьбу.

— Налей, говорю. Думаешь, если я сейчас чашку кофе не выпью, то еще сто лет проживу? Не надейся. Когда суждено, тогда и помру.

— Помирать ты даже не думай. Похороны — это дорогостоящее удовольствие. Рейманы, говорят, чуть не разорились, когда Ладулю хоронили, а у нас сейчас другие расходы.

— Вадим! — возмутилась Света.

— Ничего-ничего, Светочка, я давно привыкла, что у моего сына всегда с юмором было плохо. — Ангелина Дмитриевна плотнее запахнула халат, наброшенный поверх пижамы, и уселась за стол. — И не переживай, Вадюша, себе на похороны я уже скопила, если что, папа знает, что делать.

— Вот вы ненормальные! Нашли, о чем юморить! — снова возмутилась Светка, успевая при этом еще и с Кириллом по телефону разговаривать.

Возмущалась она, конечно, не стёбу Вадима над Рейманами. На эту семейку ей было глубоко плевать. Очень переживала за мать, поэтому не переносила таких шуток.

Смерть Влада стала для всех большой неожиданностью. Но для Шамраев — лишь неожиданностью. На похоронах они не были, свое сочувствие никак не выразили, «друзей» ни словом, ни делом в их несчастье не поддержали. У них было свое горе. К переживаниям о состоянии Регины добавилось беспокойство о здоровье Ангелины Дмитриевны. Каждый считал, что происходящее сейчас — это лишь следствие событий прошлого, поэтому горевать о смерти виновника своих бед великодушия не хватало. Успокаивало одно: к смерти Реймана Вадим не причастен. Владик сам наложил на себя руки, выбросившись из окна своей квартиры. Не смог вынести, что перестал быть для всех «немножко Богом». Родители пытались скрыть его состояние, говорили, что он лечится от депрессии, но, в конце концов, все вылезло наружу. Громко страдающие о кончине сына Рейманы, разумеется, не преминули поплеваться в сторону бессовестных друзей, но «бессовестным друзьям» было все равно.

Вадим поставил на стол чашки: кофе для себя и сестры, и некрепкий чай для матери. Когда развернулся, держа в руках сахарницу, мама уже с довольным лицом попивала кофе из его чашки.

— Спасибо, сынуля, но, ты же знаешь, я люблю без сахара, — улыбнулась она и уткнулась в пиликнувший телефон.

Раздраженно то ли выдохнув, то ли фыркнув, Вадим уселся на свое место, а Света лишь усмехнулась.

— Да ты моя кисонька, она еще обо мне беспокоится. Спрашивает, как я себя чувствую, — умиленно запричитала Ангелина Дмитриевна и сунула дочери телефон: — Светочка, ну-ка напиши Регине, что я еще пару деньков отлежусь, а на выходных к ней приеду, у меня что-то перед глазами все сливается.

— На выходных она сама к тебе приедет, — сказала дочь.

— Выписывают? — обрадовалась мать.

— Почти, — подтвердил Вадим. — Домой заберу. Палыч сказал, что как только капельницы отменят, можно забрать. Будем уколы дома ставить и приезжать на аудиограмму.

— Ну и отлично. Пиши, что я ее жду.

— Она еще не знает. Я утром с врачом по телефону говорил.

— Пиши тогда, что со мной все хорошо, пусть девочка не переживает. А потом я еще Леночке позвоню. Попозже.

— Подружились вы с Леночкой, да? — улыбнулась Света.

— Думаешь, у Леночки был выбор? — посмеялся Вадим.

С Еленой Ивановной его мать столкнулась в палате у Регины. Там они познакомились, поговорили, немного поплакали и подружились.

— Она такая приятная и милая женщина, жалко, что одинокая. Надо подыскать ей приличного мужичка, и пусть перебирается к нам в Москву.

— Почему одинокая, может, у нее кто-то есть, — принялась рассуждать Светлана.

— Я узнавала, нету.

— Света, ты долго еще? — недвусмысленно намекнул Вадим, что пора бы поторопиться.

Света, не споря, отставила недопитый кофе.

— Поехали, конечно. Мам, не провожай, мы побежали.

Сейчас с Вадимом решился бы спорить только самоубийца. Его плохое настроение стойко держалось с тех пор, как Реню положили в больницу. Он и к матери стал заглядывать до поездки в госпиталь, потому что после встречи с Региной с ним невозможно было разговаривать.

— В магазин надо заехать, — попросила Света.

— Заедем, мне тоже сигарет надо купить.

Они притормозили на «пятачке» у цветочного рынка. Светка купила Регине ягодные кексы и еще какие-то сладости.

— Мне кажется, ты стал много курить, — заметила, когда они вышли из супермаркета.

— Тебе кажется.

Вот и весь разговор. В последнее время так постоянно.

Сестре все время хотелось сказать Вадиму что-то небанальное, чем-то немедленно помочь. Но небанальностей не выходило, а банальности он слушать не желал.

— Хотя бы на похороны могли прийти…

Они обернулись на голос Анны Игоревны. Она шла позади них с букетом красных роз, вся в черном. Наверное, собралась на кладбище. Говорят, она целыми днями сидела у могилы Владика.

— Вадим, пожалуйста, пойдем, не надо с ней разговаривать, — умоляюще попросила Светлана, зная, что ничем хорошим это не закончится. Крепко взяв брата под руку, она попыталась увести его, но Вадим будто в землю врос.

— Света, иди в машину, — со сталью в голосе сказал Шамрай, — я хочу кое-что сказать Анне Игоревне.

Сестра послушалась. Забрала у него из рук супермаркетовский пакет и медленно пошла к припаркованному чуть дальше «мерседесу».

— Ни слова соболезнования…

— Не до соболезнований было.

— Не дай бог тебе узнать, каково это — терять детей, — зло сказала женщина. Лицо ее казалось вытянутым из-за глубоко запавших щек.

В груди у Шамрая жарко и болезненно полыхнуло. Чувства задеть легче, чем разум, и чужая злоба, как ни прячься, жалит до самого сердца.

Свою злобу он тоже не стал сдерживать:

— Лучше вообще не иметь детей, чем вырастить такого ублюдка, каким был ваш сын.

— И не стыдно тебе говорить такие вещи, — скривилась Анна Игоревна и отпрянула, как от пощечины.

— Не стыдно. Вы сами сделали его таким. Вы его таким вырастили. Позволили ему стать монстром. Вы разрешали ему все, внушив, что он особенный, а его надо было лечить. Все должны были знать о его болезни. Мы должны были об этом знать!

— Он и был особенным. Все его таким и считали.

— Все, кроме меня.

— Да, — все же признала она, — и это его очень задевало.

— Когда появилась Регина, вы поняли, что в этот раз для Влада все кончится плохо?

— Нет, я это поняла, когда появился ты! Когда я увидела, как ты на нее смотришь! И как она смотрит на тебя! Мой сын умер, и я как будто сама умерла… — Почти «покойница» начала вытирать слезы платком, тут же пунцово раскрасневшись.

— М-м-м, — Вадим понимающе покивал, вспоминая тот далекий вечер, — и вы решили прилюдно ее унизить.

— Я хотела дать тебе понять, что она не для тебя. — Взгляд Анны застыл, увязнув в болоте прошлого. — Эта девушка не для вашей семьи, она вам не ровня. Я хотела, чтобы ты отвязался от нее.

— Не сработало.

— Я хотела, чтобы он оставил ее. У них в отношениях наступило какое-то охлаждение, он редко ездил к ней, они почти не виделись, и я уже обрадовалась… И вдруг он снова озаботился ею. Регина, Регина, Регина… везде Регина! Я знала, что из-за нее случится несчастье! Я знала, что она все разрушит! Я знала, что, если вы сцепитесь из-за этой девки, будет трагедия!

— Трагедия, как вы говорите, случилось не из-за нее. И не надо искать вокруг виноватых. В ваших несчастьях виноваты только вы сами! Всего можно было избежать, если бы давным-давно вы приняли одно единственно правильное решение — вовремя поместили Влада в клинику. Относились бы к сыну, как к больному человеку, которому требуется психиатрическая помощь, а не внушали ему, что он особенный! Вы растили антипода мне, а вырастили монстра!

Анна Игоревна несколько раз всхлипнула. Ее слезы ничуть не тронули Шамрая, и ничего в душе не дрогнуло от сочувствия. Хотя и радости большой он тоже не испытывал, скорее, большое отвращение. К ней, к ее покойному сынку и немного к себе. За то, что когда-то глубоко заблуждался, считая их нормальными. Да, людьми с недостатками, как у всех, со своими слабостями, но — людьми.

— Вы его не неделю назад похоронили. Своего сына вы похоронили много лет назад. Вы собственными руками выкопали ему могилу, — не жалея чувств женщины сказал Вадим и направился к машине, ожидая каких-нибудь слов в спину. Но их не последовало.