Глава 28

Вадим, наконец, вернулся к машине, Светлана облегченно выдохнула. Она все это время тревожно наблюдала за разговором с Анной Игоревной и боялась, что брат сотворит что-нибудь необдуманное. Он не отморозок, конечно, но в силу обстоятельств и большого напряжения последних дней вполне мог сделать что-нибудь такое, о чем потом и сам сожалел. Пора Регине домой, иначе у Вадьки есть реальный шанс превратиться в конченого неврастеника. Ему трудно без нее здесь. Рене трудно без него там. В больнице и не поговоришь нормально, будто стены мешают и сам больничный воздух.

— Господи, я думала, ты ее на месте придушишь.

— Это было бы слишком легко, а так она теперь пожизненно наказана: до конца своих дней с кладбища не вылезет и сама себя сожрет.

— Она-то? — скептически рассмеялась сестра, но тут же окоротила себя и не стала развивать эту тему. — Здорово, что Реню завтра домой отпустят, правда? Ты рад?

— Я бы ее уже сегодня забрал, — ответил Вадим, и у него нетерпеливо заныли пальцы, как будто чего-то в руках не хватало.

Говорят, последние дни перед долгожданным событием самые невыносимые, но для него такими были все три недели. Невыносимые.

Каждый день без Рени, каждый час. Каждая без нее минута!

Сложнее всего давались ночи, потому что спать один давно отвык и привыкать к этому не хотел. Казалось, устал так, что только бы до кровати дойти, а там упадет и заснет мертвым сном, но нет… затаенная тревога лезла наружу, одолевали беспокойные мысли — и вот уже не до сна.

Вот уже снова под ребрами не сердце, а тяжелый камень…

Регины в палате не было. Предположив, что она ушла на уколы, они спокойно уселись дожидаться ее на свои уже обжитые места. Вадим — на стул, стоящий справа у кровати, Света — у стола. Буквально через несколько минут появилась Чарушина и, увидев их, тепло улыбнулась. Улыбнулся и Шамрай, сам не зная почему, наверное, этой улыбке: радость на лице Рени можно было заметить не часто.

— О, вы мне вкусняшки привезли. Мне почему-то очень хочется сладкого, — Регина набросила на себя кофту, чтобы прикрыть синюшные исколотые руки, и обняла Вадима.

— Что с ногой? — спросил он, видя, что она прихрамывает.

— Это не с ногой, а с задницей. У меня на ней уже места живого нет, каждый день по пять уколов.

— Дай гляну, — попытался оттянуть резинку спортивных штанишек.

— Не надо, не на что там смотреть. Ничего красивого.

И снова у него нетерпеливо заныли пальцы. Ныло теперь уже все тело, и скулило сознание. От тоски. Не хватало и Рениной улыбки, и тепла, и ее порой занудных стремлений все упорядочить. Даже их своеобразных ссор ему очень не хватало. Он нуждался в ее нежности, в ее ласке. Эта женщина стала для него маяком. Путеводной звездой. Была в ней поразительная основательность, к которой он тянулся сердцем и которую ни за что не хотел потерять.

— Мамуля тебе привет передавала, уже в гости ждет.

— Как она? Я за нее переживаю.

— Все нормально, — тут же успокоила Света, а Вадим дополнил, что если мама снова никого не слушает и делает все по-своему, то все нормально, считай, выздоровела.

Они смеялись, рассказывая о новых маминых заморочках, но вошедший врач прервал разгоревшееся в палате веселье, огорошив всех новостью:

— Все, Чарушина, собирайся домой.

— Как домой? Вы не шутите? — не веря, переспросила она и посмотрела на Вадима.

— Завтра же договаривались, — Вадим тоже нахмурился, припоминая, не мог ли что перепутать.

— А чего до завтра ждать? Ты откапалась?

— Да.

— Все, значит. Езжай. Или домой не хочешь? — засмеялся Антон Палыч.

— Хочу-у-у-у, — неверие сменилось радостью, и Регина растянулась в довольной улыбке: — Я почти смирилась, что меня отсюда никогда не выпустят. Всех хоть по разу на выходные домой отпускали, а меня нет.

Антон Павлович вручил Шамраю лист назначений, предупредил, чтобы дома не халтурили, и вышел.

— Видишь, Вадька, мечты сбываются, — просияла Светлана.

Регина

Когда меня положили в больницу, погода стояла еще относительно теплая. Сейчас же на улице царит предзимний холод, и свежий воздух с непривычки вдыхается почти с болью. Хочется дышать им подольше, он наполняет грудь давно забытым детским восторгом.

Так ощущается свобода.

Вадим, словно чувствуя мою потребность набраться кислорода, предлагает прогуляться. Недолго, чтобы я не замерзла. Мы забрасываем вещи в квартиру, идем в парк недалеко от дома и бродим по тихим немноголюдным аллейкам. Сначала молча. Не говоря ни слова. Держась за руки и будто привыкая, что снова рядом… или все еще в это не веря.

Деревья стоят голые, осиротевшие без листвы и до весны, как неживые. Я себя точно так же чувствую — неживой. Улыбаюсь без радости, смеюсь без веселья, сменив восторг на горечь, мечты и планы на безысходность.

Мой мир рухнул. Мой мир изменился до неузнаваемости. Волна искаженных звуков падает на плечи, и я захлебываюсь от ощущения беспомощности.

В больнице это не чувствовалось так остро, как сейчас. Там я была своя среди своих. Стесняться некого, бояться нечего. Обязательно найдется тот, кто поможет советом или расскажет страшную историю из жизни, после которой невольно подумаешь: «Черт возьми, да у меня все не так уж и плохо…».

Сколько всего пришлось выслушать за эти недели и от врачей, и от пациентов, и от добрых медсестер, разумом-то оно все понятно, а душой… душа где-то там, внизу, на хрустком гравии.

Вадим что-то негромко говорит, но ветер относит его слова, и я их не различаю. Я и ветер не слышу, только чувствую на лице и губах.

— Что? — переспрашиваю я.

— Пойдем домой? — повторяет, чуть пригнувшись.

— Нет, давай еще погуляем.

В знак согласия он кивает, но мы никуда не идем. Стоим на месте, и Шамрай греет мне руки, как когда-то давно, в карманах своего пальто. Тепло его горячих ладоней струится по моим исколотым венам, вызывая непрошеные слезы. Пребывание в больнице подточило мои нервы.

Вдруг хочется плакать. Отчаянно хочется забиться в какой-нибудь угол. Вырваться в другую реальность. Или, на худой конец, повыть в подушку.

Так бывает. Держишься-крепишься. Застегиваешься на все замки, а потом слово, взгляд. Жест. Отголосок чувства в глазах любимого. И сорваны все пуговицы сдержанности. И ничего от воли не остается, становится она рыхлая, как трухлявое дерево.

— Помнишь, как мы познакомились? У тебя сейчас такие же глаза. Большие и испуганные.

— Тогда представь, что у нас с тобой сегодня первое свидание, — невесело усмехаюсь.

На миг между нами воцаряется молчание. Я не знаю, как сказать ему то, что я должна сказать. Как объяснить, что это не игра и не блажь.

— Регина, — сделав внушительный тон, говорит Вадим, так точно угадав мои мысли, будто я произнесла их вслух, — заявление в загсе, свадьба тридцатого декабря. Выброси все дурные мысли из головы, я тебя никуда не отпущу. Даже из дома не выпущу. И не рассказывай, что ты хочешь увидеться с мамой, и тебе срочно нужно к ней поехать. Ты никуда не поедешь, мама может приехать сюда.

— У меня это все на лбу написано? — Меня ни капли не удивляет, что заявление Вадим не выбросил. Однако радости я тоже не испытываю.

— Да. И на лбу, и в глазах. Если ты думаешь, что твое депрессивное состояние никому не заметно, ты глубоко ошибаешься.

— Его трудно не заметить.

— Пойдем домой… обо всем и поговорим…

Мы идем домой, я глубоко дышу, набираясь смелости, как свежего воздуха, и, пока во мне живет эта принесенная с улицы сила, заявляю прямо с порога:

— Я не выйду за тебя замуж.

Смотрю Вадиму в лицо. В этот момент мне хочется пропасть и из этой комнаты, и из этой квартиры, и из жизни вообще, только бы не чувствовать его уязвленности. Тяжело делается до влажной испарины на висках, но держу его взгляд, зная, что отводить глаза нельзя. Ведь произнесенные мной слова не попытка получить дозу дополнительную внимания и не игра в кошки-мышки.

— Совсем не выйдешь? — спрашивает Шамрай, сохраняя поразительное спокойствие.

— Вадик, я не шучу. Я серьезно.

— И я. Совсем не выйдешь или пока не выйдешь?

— Совсем.

Он шагает ближе, медленно опускает руки мне на плечи и легонько сжимает их. Я смотрю в его глаза и не понимаю, что он собирается делать. Кричать будет? Или встряхнет?

Вадим разворачивает меня на сто восемьдесят градусов, ведет в гостиную и усаживает на диван, все так же придерживая за плечи.

— Тест-драйв не прошел? Опять недостоин? — смеется, снимая с себя пиджак и галстук.

Мне не то чтобы хочется видеть на его лице грусть, но откровенное веселье видеть тоже не очень приятно. Шамрай явно не принимает мои слова всерьез.

— Понимаю, — говорю не без горечи, — больные люди всегда смешны в глазах здоровых. И наши проблемы кажутся вам смешными, и наши переживания…

— Киса, прости, я не смеюсь над тобой, и мысли такой не было. — Он складывает ладони в молитвенном жесте и подносит к лицу, чуть касаясь кончиками пальцев подбородка. — Я смеюсь не над тобой. Просто я так по тебе соскучился, что мне вообще пофиг, что конкретно ты говоришь, лишь бы ты со мной говорила. И если я сейчас накосепорю, то только от большой радости, что ты снова дома.

— Это лишь доказывает, что мы по-разному чувствуем ситуацию.

— Нет. Ты зря думаешь, что если я смеюсь, то не понимаю тебя. И то, что у тебя плохое настроение, и депрессия после всего, и апатия… ты думаешь, что все бессмысленно и ничего не хочешь делать… Регина, клянусь, если бы сейчас ты веселилась и танцевала от радости, я бы точно отвел тебя к психиатру. Вот этого я бы ни за что не понял. И при всем при этом, знаешь, что самое интересное?

— Что?

— Что это ты отказываешься выходить за меня замуж, а я перед тобой извиняюсь. Ты просто удивительная женщина. Я другой такой не знаю, кто так умеет, — сначала разводит руками, потом протягивает их ко мне и захватывает мои ладони.

От этого жеста я теряю все свои мысли, напрочь забывая, что хотела сказать.

— Хочешь честно? — спрашивает он, не дожидаясь от меня реплики.

— Хочу.

— Я. Тебе. Не верю. Это честно.

— Зря. Я не хочу тебя обманывать. Жить с тобой и делать вид, что у нас все как раньше.

— Я не верю, что ты бросишь меня. Как ты уйдешь?

Его руки мешают мне. Я никак не могу сосредоточиться на нашем разговоре, и от напряжения у меня начинает болеть голова.

— Как мы расстанемся? Я не представляю. Как? — повторяет он. — Я же люблю тебя. А ты? Или ты меня разлюбила? Надоел? Разочаровалась?

— Не ставь вопрос таким образом!

Его мысли ужасают. Неужели он и правда думает, что я не люблю его или разлюбила?

Но доказывать любовь, когда настаиваешь на расставании…

— Именно так и буду ставить. Если любишь — не уйдешь. А если уйдешь, значит, не любишь!

— Тебе нужна здоровая женщина, а не инвалидка! Здоровая женщина, которая родит тебе здоровых детей! — кричу я, вырвав руки из его хватки. Выдыхаюсь на последнем слове, но через некоторое время продолжаю скрепя сердце: — Я тебя люблю. И никогда не смей упрекать меня в обратном. Очень сильно люблю и хочу, чтобы ты был счастлив. Даже если… если это будет не со мной, а с другой женщиной… Понимаешь?!

— Реня умеет сказать красиво. Это самое красивое признание в любви, которое я когда-либо слышал. По-всякому мне бабы признавались, но вот так — никто.

— Господи, — устало выдыхаю я, — ты хоть слышал, что я сказала?

— Слышал. Все до последнего слова. А теперь ты меня послушай. С чего ты взяла, что можешь что-то решать за меня? Вот я могу решать за двоих, а ты нет.

— Почему?

— Потому что ты сейчас легко можешь натворить глупостей. Но я этого не позволю. Можешь ругаться, упрекать в бесчувствии…. хоть возмущайся, хоть плачь, хоть истери… Я просто хочу сохранить то, что мы построили, потому что ты сейчас этого сделать не сможешь.

Я сижу в замешательстве, смотрю в его серые глаза, пытаюсь уложить в голове услышанное, но Вадим не дает мне зациклиться на одной мысли:

— Пойдем, — говорит он и тянет за руку, поднимая с дивана, — у меня для тебя есть подарок.

— Только не говори, что кольцо.

— Нет, не кольцо. Лифчик я могу без тебя купить, а кольцо нет. Боюсь, размер не угадаю.

— Что это? — Еще некоторое время назад я, горя нетерпением, со всех ног понеслась бы в спальню, но сейчас меня захватывает неловкость. Мне самой немного непонятная, но она есть. — Скажи, что это. А то я… боюсь.

— Ничего особенного… приятная мелочь.

«Приятная мелочь» ждет меня на кровати. И это совсем не мелочь. Это огромный плюшевый медведь, почти с меня ростом.

— Это он? Это для меня? — тупо переспрашиваю я, снова захлебываясь от детского восторга.

— Все девочки любят игрушки, а я, по-моему, тебе ничего такого не дарил.

— Любим, конечно. Особенно мишек. Особенно белых. Боже, какой большой… и такой мягкий… — прижимаю его к себе и обнимаюсь с ним, как с человеком.

— Чтобы тебе скучно не было, пока я на работе.

— О-о-о, с ним мне будет очень весело, — смеюсь и плачу одновременно. Не успеваю сдержать слезы, и это очень плохо.

— Киса, ну что это… ну не плачь… — Шамрай начинает меня успокаивать, а мне от этого еще хуже.

— Все хорошо, — с трудом выдавливаю из себя, пытаюсь глубоко вздохнуть, но жесткий обруч на груди мешает.

— Я хотел, чтобы ты радовалась, а не плакала. Я его сейчас выброшу…

— Нет, ты что! Мне он нравится… он на тебя похож…

— Угу, папка меня тоже Мишкой хотел назвать, слава богу, пронесло. Иди ко мне… — Шамрай забирает у меня игрушку, и я, уже ничего вокруг не видя от нахлынувших слез, вслепую обнимаю его за плечи.

— Хорошо, давай поплачем, — будто соглашается он и, приподнимая меня над полом, садится вместе со мной на кровать.

— Ты… не мне его купил, ты Еве его купил…

— Может быть. Смерть как хочу стать отцом.

— Я тебе сказала, что для этого нужно сделать.

— Я даже не хочу слушать этот бред. Все будет хорошо. Сейчас тебе плохо, завтра тебе плохо, послезавтра плохо… а потом ты успокоишься, и все снова будет хорошо.

— А если не будет?

— Будет. Ты же моя радость, ты делаешь меня счастливым. Все будет.

— Тебя счастливым делает то, что я не смогла тебе родить? Я даже не смогла родить… — Боль ломает грудную клетку, и я начинаю запинаться. — Я убила нашего ребенка…

— Не ты. Это был несчастный случай. Такой вот своеобразный несчастный случай. Чтобы я этого больше не слышал. Меня счастливым делает то, что у меня есть ты. Мне не нужна другая женщина. Ты обещала мне дочку, вот ты мне ее и родишь.