Глава 11

Три дня без торговли. Боже, опять три дня. Начинаю подозревать, что это число тут магическое.

Впрочем, Живко прав, что ожидание — это время, а время — это ресурс. И я не собирался его тратить на то, чтобы сидеть и грызть ногти. У меня был участок, полтора гектара земли и третья зона, в которую я так и не сунулся.

Третья зона, считай, эпицентр. Место, где лопухи в человеческий рост, земля горячая на ощупь, а лопата Велизара когда-то начала плавиться на глубине трёх метров.

— Живко, — сказал я за завтраком, — хочу наконец разобраться с дальним концом участка.

Живко поставил передо мной тарелку. Яичница, хлеб, мёд и чай. Уже стандартный набор. Но сегодня к стандарту прибавилась мисочка с чем-то незнакомым. Хм, тёмное такое с запахом трав.

— Это что?

— Попробуйте, — уклончиво сказал он.

На вкус оказалось чем-то средним между густым вареньем и пряным соусом. Сладковатое с горчинкой и привкусом розы. Да, и еще какой-то травы, от которой по языку пробежало лёгкое тепло. Чем-то по ощущениями напомнило глоток чая в мороз.

— Розовый мармалад, — сказал Живко, наблюдая за мной. — Рецепт Велизара. Я нашёл запас в дальнем углу кладовки. Ему лет двадцать, но он зачарованный, так что все в порядке. Велизар варил его из некророзовых лепестков с добавлением горной мяты и мёда.

— Двадцать лет, — повторил я, намазывая ещё на хлеб. Оторваться было решительно невозможно. — И он такой вкусный?

— Через пятьдесят станет ещё лучше. Это как вино.

Хм, а если мне удастся воспроизвести этот рецепт из свежих роз, то баба Цвета продаст его за неделю. Мысленно добавил в список дел: «Розовый мармалад. Приоритет — высокий. Узнать рецепт у Живко, пока он в хорошем настроении».

— Так вот, — вернулся я к теме, — третья зона. Что там, Живко? Только, пожалуйста, без вашего фирменного ещё не время. Мне скоро, возможно, придётся снова воевать с бюрократией, и я хочу понимать, за что именно я воюю.

Зомби сел напротив, сложил руки на столе и серьёзно посмотрел на меня. До-о-олго так, будто решал задачу, которую давно откладывал.

— То, что вы называете третьей зоной, господарю, это место, где некромантическая энергия ближе всего к поверхности. Там лежит то самое, о чём я отказался рассказывать после визита Чорбаджии. Я имею в виду источник.

Я замер с куском хлеба на полпути ко рту.

— И вы готовы рассказать?

— Нет. Но я готов кое-что показать. Остальное вы почувствуете сами. Или не почувствуете, и тогда разговор будет другим.

Мы вышли на участок сразу после завтрака. Утро было прохладным, над Долиной висел лёгкий туман, и розовые поля за стеной блестели от росы. Костадин уже ритмично и размеренно полол первую зону. Добри колдовал над розовыми кустами в средней, бережно протирая каждый лист, будто это был фарфор, а не зелень. Золотисто-розовые птицы чирикали на заборе, обсуждая, видимо, последние сплетни.

Обычное утро некромантического хозяйства. Кажется, я привыкаю. Если к такому вообще можно привыкнуть.

Мы прошли через обе зоны к дальнему концу участка, и я снова почувствовал то, что чувствовал в первый день. То самое нарастающее гудение. В первой зоне его было почти не слышно. Во второй оно ощущалось кончиками пальцев. А здесь в третьей…

Здесь оно было везде. Вибрация шла из-под ног, поднимаясь по ним к позвоночнику, и отдавалась в зубах. Ощущение, словно стоишь на крышке огромного котла, в котором что-то кипит.

Сорняки тут по-прежнему были гигантскими. Лопух-часовой, раскинув листья размером с зонт, стоял на своём посту. Рядом с ним были заросли чего-то колючего и чёрного, чего я не мог определить даже как агроном. Земля была очень тёмной, и от неё шло ощутимое тепло, как от печки через стенку.

— Тут не пробовал копать глубже тридцати сантиметров, — сказал я. — Помню про лопату Велизара.

— И правильно, — кивнул Живко. — Копать тут не нужно. Нужно слушать.

— Слушать? — повторил я.

— Вы говорили, что слышите гудение. Я говорил, что это первый слог. Встаньте в центр, закройте глаза и послушайте еще раз, господарю.

Я посмотрел на своего зомби и понял, что тот был серьёзен, как никогда. Никакого сарказма и никакой иронии. Впервые с нашего знакомства Живко выглядел как учитель, который знает, что следующий урок изменит ученика навсегда.

Я встал в центр третьей зоны и закрыл глаза.

Ровное привычное гудение. Фон, к которому привыкаешь, как к шуму вентилятора в офисе.

— Не слушайте ушами, — тихо сказал Живко откуда-то сбоку. — Слушайте, как бы это сказать, ногами. Ладонями можно тоже. Тем, что отзывается внутри вас, когда вы работаете с землёй.

Ладно, попробуем. Я расслабил плечи и опустил руки вдоль тела. Почувствовал тепло земли сквозь подошвы ботинок. Сделал ровный вдох. Гудение стало громче… нет, не громче даже… Ближе! Как будто что-то поднималось навстречу прямо из глубины и тянулось ко мне снизу.

А в следующий миг почувствовался… ритм. Медленный, ровный, глубокий. Как сердцебиение чего-то огромного и древнего. Настолько древнего, что от одной мысли о его возрасте у меня закружилась голова.

Эта земля дышала. По-настоящему.

Я медленно открыл глаза.

— Оно живое? — спросил я, и собственный голос показался мне странным и чужим.

— Нет, — ответил Живко. — Не в том смысле, в каком живы вы или даже я. Однако оно… существует. Оно было тут до Велизара, до болярского двора и всего, что помнит эта земля. Велизар считал, что это корень. Древний корень чего-то, что когда-то росло на этом месте. Может быть, дерева. Может, чего-то значительно большего, чем дерево. Чего-то, чему у людей нет названия.

— Корень даёт энергию? — чуть нахмурился я.

— Корень и есть энергия, господарю. Вся некромантическая сила вашего участка идёт от него. Розы фильтруют её, овощи впитывают, скелеты им питаются. Вся ваша ферма растёт на нём. Как листья на ветке, не подозревающие о существовании ствола.

Я стоял, чувствуя этот невероятный ритм под ногами, и пытался осознать масштаб. Земля с магическим фоном и бывшее кладбище с историей питает древний невероятный источник энергии. Меня он питаем в том числе.

— И Чорбаджия это знает? — спросил я.

— Догадывается, — ответил Живко. — Велизар никому не рассказывал, даже мне открылся не сразу. Однако Кръстьо не дурак. Тридцать лет наблюдений, господарю. Он видел, что на этой земле растёт то, чего не растёт больше нигде в Долине. Он не знает про корень, скорее всего. Но знает, что здесь есть что-то, что может изменить баланс сил.

Я кивнул, присел и положил ладонь на землю.

Оттуда шло тепло и ощущался ритм. И еще что-то, похожее на узнавание. Как будто сама земля говорила: « А, это ты. Ну, давай, работай».

— Ладно, — сказал я. — И что мне с этим делать?

— Пока ничего. Сильно копать и тревожить не стоит. Но вы вполне можете посадить тут розы. Если ваш метод с буферными зонами работает в средней части, то здесь, у самого источника, розы будут производить масло такой концентрации, какой мир ещё не видел. Однако стоит соблюдать осторожность.

— Именно это я и собирался сделать, — кивнул я.

— Велизар тоже хотел, — тихо сказал Живко. — Но боялся, что энергия окажется слишком сильной и убьёт любое растение ещё до того, как оно укоренится.

— Только Велизар не знал про буфер, а я знаю.

На удивление Живко возражать не стал.

К полудню я пересадил четыре розовых куста в третью зону. Аккуратно и на расстоянии друг от друга с прослойками обычной земли из первой зоны, чтобы снизить концентрацию энергии. Я действовал как сапёр: каждый шаг продуманный, каждое движение осознанное. Добри помогал, причём оказалось, что в третьей зоне он двигался увереннее и быстрее, будто подзаряжался от близости к источнику. Его окаменевший цветок в глазнице, клянусь, слегка порозовел.

Через час три куста из четырёх прижились. А вот четвёртый завял буквально за секунды. Листья почернели и осыпались, будто их обдали кипятком. Энергия оказалась слишком сильной в том конкретном месте, где я его разместил. Но стоило выкопать и перенести на метр в сторонку, как куст ожил. Листья зазеленели, и стебель выпрямился. Получалось, даже сантиметры решали всё. Я вбил колышки, отмечая безопасные и опасные точки. Моя тетрадка пополнилась новой картой, на которой развернулась третья зона с подробной разметкой.

— Записывайте всё, — напомнил Живко с крыльца. — Каждый сантиметр и результат. Это ваш капитал, господарю, не менее ценный, чем сам урожай.

Я и записывал. Уж тут я был с ним совершенно согласен.

На второй день ожидания я не выдержал и отправился в город в механу к Здравко. Потому что мне хотелось нормально поесть и посидеть среди людей. А еще нужно было поговорить с кем-то, у кого есть пульс. Живко — прекрасный собеседник, но порой тянет и к живым. Ну, к более живым.

Механа встретила меня запахом, от которого ноги натурально подкосились.

Жена Здравко стояла у плиты, и на плите происходило что-то… грандиозное. Огромная медная сковорода, на которой шкворчали перцы, нарезанные кольцами (мои перцы, я узнал их по характерному изумрудному отливу). Рядом булькал чугунный казан с чем-то густым и мясным, от чего по всей механе разносился аромат паприки, тимьяна и чеснока. А на столе у стены стояла деревянная доска, на которой лежала запечённая брынза, политая мёдом и обсыпанная мелко рубленным базиликом. Тоже моим, судя по почти чёрному цвету.

Народу в механе было больше обычного. Обеденное время ещё не наступило, а столы уже заняты наполовину. Кругом разговоры, смех, стук глиняных кружек о столешницу.

Я сел за свободный стол, и передо мной без лишних слов появилось блюдо.

Кьопоолу. Та самая овощная икра из запечённых перцев и баклажанов, только сделанная из моих ночных перцев. Она была темно-зеленая с золотистыми прожилками, по консистенции маслянистая и густая. От запаха хотелось закрыть глаза и не открывать их минут пять. Рядом лег свежий хлеб с хрустящей корочкой, от которой еще шёл пар. И тарелка с нарезанными ломтиками помидорами, присыпанными крупной солью и свежими листьями базилика.

Хе-хе, тоже мои.

Я зачерпнул кьопоолу хлебом и отправил в рот.

Это было… знаете, в каждом языке должно быть отдельное слово для момента, когда ты пробуешь что-то настолько хорошее, что забываешь, где находишься. Дымный сладковатый вкус, который разворачивался на языке слой за слоем. Сначала яркий сочный перец. Потом мягкий баклажан с дымной ноткой. Дальше чеснок, острый, но не жгучий. И на финише что-то неуловимо цветочное, оставшееся в перцах от некроэнергии, переработанной розовым буфером. Послевкусие было долгим и тёплым, что не хотелось пробовать больше ничего другого.

Я макнул хлеб снова. И ещё раз. И ещё. Тарелка пустела с пугающей скоростью.

Румяна подошла и молча поставила рядом кружку холодного кислого айрана, идеально оттеняющего густоту кьопоолу. И вторую порцию, не дожидаясь, пока я попрошу еще.

— Ваш муж дома? — спросил я, прожевав.

— В мастерской, — ответила она. — Но вечером будет здесь. У нас сегодня людно. Слух пошёл, что в механе теперь готовят из ночных перцев.

— Слух? Кто пустил? — моргнул я.

Румяна посмотрела на меня, как на несмышлёного ребёнка:

— Егор, это Тихий Лог. Тут слухи бегают быстрее кроликов. Вчера Тодорова лютеница, сегодня моё кьопоолу. Завтра полгорода будет спрашивать, где купить ваши перцы. Я уже трём соседкам рецепт пересказала, и они все хотят попробовать сами.

— Я бы рад продавать, но мне пока запретили из-за жалобы.

Она хмыкнула. Тем же, как бы это сказать, хмыком, что и Здравко. Видимо, семейная черта. Или болезнь, передающаяся при совместном проживании.

— Жалоба жалобой, а перцы я купила до жалобы. И готовлю из того, что честно купила. Кто мне запретит готовить на собственной кухне?

— Вы прямо как Тодор рассуждаете.

— Тодор — умный мужик, — одобрила Румяна и добавила: — Люди недовольны, Егор. Те, кто попробовал ваши помидоры на базаре, хотят ещё. А им говорят, что нельзя и анонимная жалоба. Люди не дураки, и все прекрасно понимают, чьих рук дело. К Чорбаджии любви это не прибавляет, скажу я вам прямо.

— И что они делают?

— Пока ворчат. Однако, если жалобу отклонят, а вы вернётесь на базар, будет очередь. Вот увидите.

Вечером я вернулся домой с полным животом и странным чувством, не зная даже, как его охарактеризовать. Надежда? Уверенность? Что-то среднее, чему я не мог подобрать нужные слова.

Тем временем мой урожай уже жил своей жизнью. Лютеница Тодора расходилась по домам. Кьопоолу подавали в механе, и на него шли люди. Перцы лежали на кухнях домохозяек, которые купили их до жалобы и теперь передавали друг другу рецепты. Мои помидоры ели, мой базилик нюхали и заваривали. Бюрократия могла запретить мне стоять на площади, но не могла заставить людей забыть вкус.

Живко был прав, когда говорил о корневой системе. Таковая между людьми оказалась крепче, чем я думал.

На участке меня ждал сюрприз.

Три розовых куста, посаженных утром в третьей зоне, выглядели так, будто росли тут годами. Стебли утолщились вдвое, листья стали крупнее и темнее, а один куст уже выбросил бутоны. Они были черными и размером с мой кулак. Плотные такие и тяжёлые, будто налитые чем-то изнутри. От них шёл запах, который я почувствовал, находясь за десять шагов от куста. Голова аж закружилась. Роза, мёд и что-то темно-глубокое, как бас виолончели, от которого резонирует грудная клетка.

— Живко, Живко! — позвал я. — Идите сюда! Быстрее!

Он вышел, подошёл, посмотрел на бутоны и замер. Надолго. Даже снял феску, что означало высшую степень… потрясения? Или надежды?

— Они же за один день… — пробормотал он. — Один день, и уже бутоны. Велизаровы розы в средней зоне зацветали через неделю.

— Розы в третьей зоне растут в десять раз быстрее, — подвел итог я. — Буфер работает, поэтому энергия не убивает их, а кормит. Живко, если эти розы дадут масло…

— Если эти розы дадут масло, — медленно произнёс он, надевая феску обратно, — оно будет стоить больше, чем весь урожай Чорбаджии за год. А может, и за два.

Мы стояли и просто смотрели на чёрные бутоны, качающиеся на вечернем ветру. Сегодня закат окрашивал горы в цвета спелого граната. Земля гудела, и мне казалось, что ритм внизу стал чуть быстрее. Совссем чуть-чуть, как будто что-то в глубине знало, что наверху происходит нечто важное.

— Завтра, — сказал я, — бутоны раскроются. А послезавтра будет результат по жалобе. В четверг надо будет ехать на базар.

— Если всё пойдёт по плану, — заметил Живко.

— Когда у нас что-то шло по плану? — резонно спросил я.

— Справедливое замечание, господарю. Очень праведливое.

Добри стоял рядом с розовыми кустами и, кажется, не собирался уходить в землю на ночь. Он протянул костлявую руку и бережно, словно к новорождённому, прикоснулся к бутону. Роза охотно качнулась навстречу.

Семисотлетний мёртвый садовник и чёрная роза на земле, которая помнит всех, кто по ней ходил. У меня почему-то перехватило дыхание.

Кажется, что люблю это место со всеми его чудесами, опасностями и ворчливыми тыквами. По-настоящему, как давно ничего не любил.

— Живко?

— Да?

— Завтра утром сварите, пожалуйста, ещё мармалада из тех розовых лепестков, что остались. Я хочу отнести их Димитру. Пусть он измерит в нём магические единицы. И ещё хочу отнести бабе Цвете. Просто так в подарок.

— Просто так? — переспросил Живко.

— Корневая система, — сказал я. — Ту, что между людьми, тоже надо поливать.

Живко какое-то время смотрел на меня, а потом кивнул:

— Приемлемо.

И, кажется, имел в виду не мармалад.