Глава 10

В базарный четверг я вышел из дома, как на войну. Ну, почти.

Одолженная у Здравко скрипучая тележка была нагружена доверху. Шесть корзин ночных томатов, четыре корзины перцев-капия, связки базилика, пучки мяты и даже три тыквы. Тыквы я отобрал лично, выбирая те, у которых выражение лиц было наименее угрожающим. Одна выглядела даже почти приветливо. Ну, как для тыквы с кладбища.

Патент лежал в нагрудном кармане прямо у сердца. Вместе с ним — самодельные бирки из плотной бумаги, на каждой была аккуратно нарисована буква «М» в кружочке. Я потратил вечер, вырисовывая их, пока Живко диктовал мне, как правильно пишется «продукция с повышенным магическим фоном» на местном.

— Господарю, — сказал Живко, когда я взялся за ручку тележки. — Сегодня важный день.

— Знаю.

— Вы готовы?

Я шумно выдохнул. Грядки мерцали в предрассветных сумерках. Костадин стоял у ограды, провожая меня пустыми глазницами. Добри возился с розовым кустом, не обращая внимания на суету. Тыква на грядке приоткрыла один глаз, оценила ситуацию и снова задремала.

— Готов, — сказал я.

И покатил тележку по дороге к Тихому Логу.

На этот раз я действительно пришёл рано. Базар только просыпался. Торговцы раскладывали товар, хозяйки расставляли горшки, а дворники подметали мостовую. Колокольчик над пекарней ещё никого не приветствовал, видимо, тоже не проснулся.

Место я занял получше, чем в прошлый раз. Не в конце ряда, а ближе к центру, рядом с Тодором-лютеничником. Расстелил ткань на прилавке (на этот раз позаимствовал у Здравко козлы и доску, так что получилось вполне прилично), разложил томаты, перцы и зелень. Бирки с буквой «М» прикрепил к каждой корзине. Обновил табличку, которая теперь гласила: «НОЧНЫЕ ТОМАТЫ и другие дары. Егор Семёнов, Долна Махала. Патент №47».

Номер сорок семь. Значит, до меня сорок шесть торговцев получили патенты. Я сорок седьмой. Почему-то это внушало уверенность.

Тодор появился минут через десять, волоча за собой тележку поменьше моей. На ней стояли глиняные горшочки, накрытые тканью. Он увидел меня и расцвёл в улыбке:

— Егор! Брату́шка! Подойди, давай-давай!

Он сдёрнул ткань с одного горшочка и сунул мне под нос деревянную ложку с чем-то густым и тёмно-красным, от чего шёл аромат, способный разбудить мертвеца. На своих надо как-то проверить.

— Пробуй! — потребовал Тодор.

Я быстро отправил ложку в рот, и…

Мир замер. Нет, правда. На секунду я перестал слышать звуки базара, чувствовать утреннюю прохладу, думать о патентах и Чорбаджиях. Была только эта лютеница. Бархатистая, прекрасная и с глубоким перечным вкусом. Сладковатая и острая одновременно. Послевкусие, что разворачивалось во рту, напоминало рассвет над горами. Поэтично, но… но так оно и было!

— Тодор, — медленно произнёс я. — Это лучшее, что я пробовал в обоих мирах.

— Я знаю! — довольно сообщил он, чуть не приплясывая. — Из твоих овощей, Егор! Я столько лет варю лютеницу, и такого результата не было никогда! Жена попробовала и заплакала от счастья! У соседей зять попробовал и помирился с тёщей! Это не лютеница, это… это настоящее чудо!

— Зять помирился с тёщей? — эхом повторил я.

— Это ли не доказательство магической силы? — совершенно серьёзно ответил Тодор.

Он выставил свои горшочки на соседний прилавок с гордостью полководца, водружающего знамя. На каждом горшочке была наклейка, написанная от руки: «Лютеница от Тодора из ночных перцев Семёнова. Попробуй — не пожалеешь».

Внутри появилось странное щекочущее тепло от того, что кто-то поставил моё имя на свой товар и… гордился этим.

Совсем скоро закипела торговля.

Люди подходили заметно смелее, чем неделю назад. Некоторые из тех, кто пробовал в прошлый четверг, шли уже целенаправленно.

Первой была та самая женщина с ребёнком. Мальчик, увидев мой прилавок, потащил маму за руку с криком:

— Вот они, мама! Чёрные и вкусные! Ну, ма-а-ама!

— Здравствуйте, — чуть смущённо улыбнулась женщина. — Мы… хотели бы купить у вас. Сколько стоят?

Первая продажа. Сердце ёкнуло.

— Три стотинки за меру, — сказал я. Чуть дороже обычных, как и советовал Здравко.

— Три? — замялась она. Потом посмотрела на сына, который уже прижимал к груди помидор, словно сокровище, и кивнула: — Ладно. Две меры, пожалуйста.

Шесть стотинок звякнули в моей ладони. Первые заработанные деньги в этом мире. Я чуть не расплылся в улыбке шире, чем позволяло лицо.

— Спасибо. И, пожалуйста, вот. — Я положил ей в сумку пучок мяты. — Это в подарок.

Женщина ушла довольная, мальчик уже вовсю жевал помидор, и сок тёк по его подбородку, золотисто поблёскивая на солнечном свете.

Дальше покупатели пошли один за другим.

Старики-нардисты взяли по мере томатов каждый и долго со вкусом спорили, какие лучше: вчерашние или сегодняшние. Пришли к выводу, что сегодняшние крупнее, но вчерашние душевнее. Философский спор, достойный кафедры.

Румяна явилась с двумя корзинами и видом женщины, которой лучше не заступать дорогу. Она забрала полтора ящика перцев, три меры томатов, базилик до последнего пучка и два пучка мяты.

— Для механы, — коротко объяснила она. — Муж сказал, что если я не куплю, он разведётся.

— Он вам так и сказал? — изумился я.

— Нет, конечно, скорее, развелась бы я, если б он был против, — не смутилась она.

Кажется, я никогда не пойму женщин. Но на всякий случай улыбнулся и покивал, отдав ей перцы со скидкой за приличный объем. Она кивнула и ушла, нагруженная, как караванный ослик, но явно совершенно счастливая.

А потом случилась лютеница.

Тодор начал раздавать маленькие ложечки с лютеницей на кусочке хлеба. И вот тут базар натурально встал. Люди останавливались, пробовали и замирали с блаженным выражением лица. После чего приходили в себя и тут же лезли в кошелёк. Очередь к Тодору вытянулась на десять человек.

— Из чего это сделано? — спрашивали они.

— Из ночных перцев! — гордо отвечал Тодор, тыча пальцем в мою сторону. — Вон тот парень выращивает! Велизаров наследник!

И люди от Тодора шли ко мне. Потому что если лютеница такая, то каковы же перцы? А уж помидоры…

К полудню я продал четыре корзины томатов, все перцы, зелень и две тыквы из трёх. Третья тыква, видимо почуяв, что её собираются купить, скорчила настолько зверскую физиономию, что покупательница отшатнулась.

— Она… на меня смотрит, — прошептала женщина.

— Просто характер такой, — успокоил я. — Она абсолютно безобидная.

Тыква, словно в подтверждение моих слов, зажмурилась и притворилась спящей. Покупательница не рискнула и ушла. Ну и ладно. Тыква довольно приоткрыла один глаз и, клянусь, ухмыльнулась.

Паразитка такая.

К обеду подошла баба Цвета.

Она осмотрела мой прилавок, оценила полупустые корзины, посчитала что-то в уме и села рядом на перевёрнутый ящик.

— Ну что, агроном, — сказала она. — Дело пошло?

— Пошло, — кивнул я. — Спасибо вам за советы.

— Это не советы даже, а здравый смысл. Мой совет будет другой, — сказала она и придвинулась ближе. — Тебе нужен постоянный канал сбыта, Егор. Базар раз в неделю — это хорошо, но мало. Нужен кто-то, кто будет продавать твой товар каждый день.

— Вы предлагаете… — начал понимать я.

— Я предлагаю себя. У меня лавка работает шесть дней в неделю. Семена — это хорошо, но все знают, что я и овощами торгую. Я беру твои томаты и перцы на реализацию. Продаю, отдаю тебе семьдесят процентов, себе оставляю тридцать. Всем выгодно.

Я моргнул. Баба Цвета — мой дистрибьютор? Крошечная старушка на складном стуле, которая шестьдесят лет торгует на базаре, предлагает мне дистрибьюторский контракт. Обалдеть.

— Согласен, — сказал я, не задумываясь.

— Вот и славно. — Она хлопнула себя по коленке. — С понедельника тогда начнём. Привози утром товар, забирай вечером, что не продалось. Хотя, — усмехнулась она, — если сегодняшний день показательный, то непроданного не останется.

Я хотел ответить, но тут заметил краем глаза движение. Знакомое и неприятное какое-то.

Никодим, как же без него.

На этот раз он был не один. Рядом с ним стоял ещё один плотный человек в кожаном фартуке и с нашивкой на рукаве, которую я не мог разглядеть с такого расстояния. Они о чём-то разговаривали, и Никодим показывал в мою сторону.

А потом оба двинулись ко мне.

Мужчина в кожаном фартуке оказался чиновником базарной управы. Нашивка на рукаве изображала весы и колос.

— Егор Семёнов? — строго спросил он, остановившись у моего прилавка.

— Да.

— Стоян Петков, базарный надзиратель. — Он достал из-за пазухи сложенный лист бумаги. — На вашу торговую деятельность поступила жалоба.

Площадь вокруг моего прилавка аж притихла. Баба Цвета рядом выпрямилась натянутой струной. Покупатели, которые стояли с помидорами в руках, замерли.

— Жалоба? — спросил я ровным голосом, хотя внутри всё сжалось. — От кого?

— Жалоба анонимная, — строго ответил Стоян, разворачивая бумагу. — Суть претензии зачитываю: «Торговля продукцией, выращенной на землях с опасным некромантическим фоном, представляет угрозу здоровью и безопасности жителей Тихого Лога. Требование: приостановить торговлю до проведения полной магико-санитарной экспертизы».

Он прочитал без всякого выражения, как человек, которому дали текст и велели озвучить.

— У меня есть патент, — сказал я и достал бумагу из кармана. — Выдан кметом Бояном Дочевым. Продукция проверена аптекарем Димитром и признана безопасной.

Стоян посмотрел на патент. Перевел взгляд на жалобу и на меня.

— Патент есть, верно, — согласился он. — Но жалоба подана после выдачи патента. Согласно базарному уставу, любая жалоба на безопасность товара должна быть рассмотрена в течение семи дней. До вынесения решения торговля спорным товаром приостанавливается.

Семь дней. Неделя без торговли. Один удар — и вся моя работа…

— Это незаконно, — твердо сказала баба Цвета рядом. — У парня патент и заключение аптекаря.

— Баба Цвета. — Стоян явно чувствовал себя неловко. — Я выполняю процедуру. Жалоба подана, я обязан отреагировать.

— Анонимная жалоба, — произнесла баба Цвета таким тоном, что Стоян отступил на полшага. — Все знают, кто стоит за анонимными жалобами в этом городе.

Стоян покраснел, но промолчал.

Никодим стоял в стороне и наблюдал. Папка была раскрыта, перо готово. Он снова все записывал.

Я посмотрел на полупустые корзины. И покупателей, которые всё ещё стояли с помидорами в руках, не зная, класть обратно или уходить.

Внутри медленно поднималась злость. Однако Живко не зря учил не спорить и улыбаться.

— Хорошо, — так спокойно сказал я, что аж сам удивился. — Я прекращаю торговлю до вынесения решения. Патент у меня при себе, заключение аптекаря Димитра в управе. Я прошу, чтобы рассмотрение жалобы было назначено как можно скорее.

— Три дня, — быстро сказал Стоян, будто извиняясь. — Может, раньше.

— Три дня, — согласно кивнул я.

Стоян быстро свернул бумагу, бросил короткий взгляд на Никодима и ушёл. Никодим постоял ещё секунду, посмотрел на меня, записал что-то, захлопнул папку и тоже испарился.

Тонкая улыбка на его лице была ответом на все вопросы.

Я собирал непроданные остатки в гробовой тишине. Баба Цвета стояла рядом, скрестив руки на груди.

— Не вешай нос, — подбодрила она. — Это всего лишь первый ход.

— Знаю-знаю, — ответил я.

— И не последний. Кръстьо будет давить. Анонимные жалобы, проверки, инспекции. Всё, что можно сделать руками бюрократии, он сделает.

— И что мне делать?

— То, что ты уже делаешь. Работать, растить и кормить людей. Бюрократия может задержать, но не остановить. Если люди хотят твои помидоры — они их получат. С патентом или без.

— Это звучит как призыв к подпольной торговле, — невольно улыбнулся я. — Помидорная контрабанда.

— Это здравый смысл, — отрезала баба Цвета. — Люди покупали и продавали задолго до того, как появились патенты и базарные надзиратели. Будут покупать и продавать, когда последний чиновник сгниёт в своём кресле. Однако, пока действуй по правилам и не давай поводов. Три дня — это не вечность.

Что ж, она была совершенно права.

Ко мне подошёл Тодор. Лицо у него было красным явно не от жары.

— Егор, я слышал. Это безобразие. У тебя патент!

— Жалоба есть жалоба, Тодор.

— Анонимная! — Он сплюнул в сторону. — Все знают, чьи это фокусы. Я тебе вот что скажу, моя лютеница из твоих перцев — она-то не запрещена. Я продаю свой товар, из своих ингредиентов. Если ингредиенты случайно были выращены на твоём участке, это моё дело, а не базарной управы.

Я посмотрел на него и на прилавок, на котором стояли горшочки с лютеницей, уже наполовину распроданные. То есть он имеет в виду…

— Тодор…

— И пусть попробуют мне запретить, — сказал он, расправив плечи. — Я тут, считай, пророс корнями. Моя лютеница — бренд. Целое национальное достояние!

Мне стало немного легче. Я был не один.

Спустя некоторое время подошел Здравко и молча пожал мне руку, коротко сказав:

— Заказ на механу в силе. Жалоба жалобой, а мои гости будут есть твои перцы. Привози, когда будешь готов.

Горло невольно сжалось, и говорить было трудно. Странное чувство — злиться и быть благодарным одновременно.

Домой я катил полупустую тележку и думал.

Чорбаджия ударил быстро и точно. Анонимная жалоба — идеальный инструмент. Его имя нигде не фигурирует и формально всё по закону. Стоян — исполнитель, а не инициатор. Боян, выдавший мне патент, теперь в неудобном положении: либо он защищает своё решение и ссорится с Чорбаджией, либо отступает и теряет лицо.

А я стою посредине с патентом в кармане и полупустой тележкой.

Правда, есть важное «но». Люди покупали и хотели ещё. Тодор делает лютеницу из моих перцев. Здравко заказывает для механы. Баба Цвета предлагает ежедневную торговлю через свою лавку. Димитр подпрыгивает от восторга в своей аптеке.

Чорбаджия может давить сверху, но спрос — это сила, которая давит снизу. И если снизу поднажать… еще вопрос, что будет с тем, что сверху.

Живко ждал на крыльце с одной чашкой чаю. Плохой знак.

— Рассказывайте, — сказал он, и по тону я понял, что он уже знает.

— Откуда?

— Птицы. Золотисто-розовые пересмешники, если быть точным. Они не только опыляют, но и подслушивают. Довольно болтливые создания, скажу я вам. Одна прилетела полчаса назад и верещала так, что сложно было не понять, что на базаре что-то случилось.

Птицы-шпионы. Нет, серьёзно, в этом мире есть всё.

Я устало сел на первый попавшийся стул и рассказал. Живко слушал молча, не перебивая. Когда я закончил, он долго молчал, глядя на закат.

— Анонимная жалоба, — произнёс он наконец. — Первый ход, как я и предупреждал. Бюрократически чистый и аккуратный.

— И что дальше?

— Дальше будет рассмотрение жалобы. Скорее всего, её отклонят, так как у вас есть патент и заключение Димитра. Но это не конец, конечно. Чорбаджия смотрит, как вы реагируете. Сломаетесь? Разозлитесь? Наделаете глупостей?

— Я не сломаюсь, — буркнул я.

— Я знаю, а вот он нет, — сказал Живко. — Три дня, господарю. Надо работать, сажать и собирать. Когда жалобу отклонят, вы выйдете на базар с удвоенным урожаем. И пусть он подаёт хоть десять жалоб. Каждая отклонённая жалоба — это его поражение, а не ваше. Люди все видят.

— Живко, а где вторая чашка?

Он посмотрел на перила. Потом встал, ушёл в дом и вернулся со второй чашкой.

— Извините. Задумался и забыл.

Живко, который забыл налить чай. Это было тревожнее любой анонимной жалобы.

Мы некоторое время просто молча пили. Земля тихонько и умиротворяюще гудела. Добри в сумерках подвязывал розовый куст. Сидевшая на заборе птица чистила перья. Видимо, та самая шпионка и болтушка.

Три дня. Господи, опять три дня. Я начинал привыкать к этому ритму, где надо было работать, ждать и бороться.

— Живко? — тихо позвал я.

— Да?

— Тодор сказал, что его лютеница не попадает под запрет, потому что это его товар, а не мой. И Здравко говорит, что заказ на механу в силе. Это значит, что мой урожай всё равно попадёт к людям, даже если я сам не могу торговать.

Живко подумал и кивнул.

— Вот это, господарю, и называется корневая система, — сказал он. — Не та, что у вас там в земле, а та, что между людьми. Чорбаджия может срубить дерево. Однако, если корни уже разрослись…

Он не договорил. Да и не нужно было. Тодор, кстати, тоже сказал про корни.

Я допил чай, посмотрел на звёзды над Стара Планиной и пошёл спать. Завтра — работа. Послезавтра — работа. А через три дня — базар.

И, конечно же, мотыга. Потому что у агроманта всегда есть мотыга.