Глава 13

Перегонный аппарат Велизара выглядел так, будто его собрал сумасшедший гений из запчастей, украденных у алхимиков разных эпох.

Выглядело это как медный куб с крышкой, похожей на шлем водолаза. Змеевик из был из позеленевшей трубки, закрученный в спираль, напоминающей пьяную змею. Приёмная колба из толстого стекла с трещиной, залитой чем-то янтарным. Подставка из кованого железа с ножками в виде когтистых лап. И всё это стояло в углу подвала, покрытое сорокалетним слоем пыли, паутины и, кажется, чьих-то гнёзд. Даже, не хочу думать, кому они могли принадлежать.

— Красавец, — мрачно сказал я.

— Велизар был практиком, а не эстетом, — заметил Живко, стоя рядом со свечой в руке. Здесь он явно чувствовал себя очень комфортно. Тут он чувствовал себя как дома. Собственно, это и был его дом. — Аппарат работает по принципу паровой дистилляции. Загружаете лепестки в куб, заливаете водой, потом нагреваете. Пар проходит через лепестки, забирает масло, поднимается в змеевик, охлаждается и стекает в колбу. Масло легче воды, поэтому собирается сверху.

— Как обычная перегонка розового масла, — кивнул я. — У нас в университете была лабораторная по эфирным маслам. Принцип тот же.

— С одной разницей, — уточнил Живко. — Некророзовые лепестки содержат магическую энергию. При нагревании она активируется. Поэтому пар будет не просто горячим, а еще и своеобразным. Велизар работал в перчатках и маске. Рекомендую последовать его примеру.

— Перчатки найдутся?

— В третьем ящике слева. Маску я сошью из марли, если вы добудете марлю.

— У меня есть чистая рубашка. Ну, была чистая.

— Тогда у вас больше нет чистой рубашки, — кивнул он. — Зато будет маска.

Мы приводили аппарат в порядок весь день. Я вычистил куб, промыл змеевик (из трубки вылез паук, который, судя по размерам, жил там с велизаровских времён и был категорически недоволен выселением), заменил треснувшую секцию трубки куском медной трубки, которую нашёл в кладовке. Живко тем временем проверил колбу, залил трещину свежей смолой и отполировал приёмник.

К вечеру аппарат стоял на рабочем столе подвала и выглядел почти прилично. Ну, насколько может выглядеть прилично столетний самогонный аппарат для перегонки магического розового масла.

— Завтра утром соберу лепестки на рассвете, пока не высохла роса, — сказал я. — Велизар в записях отмечал, что утренние лепестки дают на двадцать процентов больше масла.

— Верно, господарю. Не берите все цветки. Оставьте хотя бы треть на кустах, потому что розам нужно восстановиться. Они не такие, как обычные.

— Тут и правда на моя агрономия, — удивился я.

— Тем не менее агрономия и некромантия имеют общего, — философски заметил Живко. — Обе требуют терпения, работают с тем, что растёт из земли, и категорически не прощают жадности.

Что есть, то есть.

Утро выдалось идеальным. Туман, роса и тишина. Даже птицы ещё спали. Правда, один золотисто-розовый пересмешник, который сидел на заборе и наблюдал за мной с выражением профессионального интереса, уже был вполне бодр.

Я вошёл в третью зону, и запах ударил в лицо. За ночь розы не просто не увяли, а стали ещё пышнее. Лепестки были покрыты росой, и каждая капля мерцала золотистым светом, напоминая крошечный фонарик. Вся третья зона выглядела так, будто кто-то сыпанул на нее горсть звезд.

Добри уже был тут. Он неподвижной статуей стоял среди кустов и в предрассветном свете выглядел не жутко, а красиво. Скелет в обрамлении чёрных роз. Средневековая гравюра, ожившая на моём огороде.

— Доброе утро, Добри, — поздоровался я. — Мне нужны лепестки, поможешь?

Скелет наклонил голову, потом протянул руку к ближайшему цветку и двумя костлявыми пальцами нежно отделил лепесток от бутона. Положил мне в корзину. И потянулся за следующим.

Мы молча работали вместе в утренней тишине. Я собирал лепестки с двух кустов, Добри — с третьего. Его движения были куда точнее моих. Он знал, какой лепесток готов, а какой нужно оставить. Семьсот лет опыта в садоводстве, пусть даже посмертного и с перерывами, — это вам не шутки.

Через час корзина была полна. Она стала влажной от росы и потяжелела. От корзины шёл аромат, который хотелось разлить в бутылки и продавать отдельно. Хотя, собственно, примерно это и собирался сделать.

Перегонка заняла пять часов.

Я работал в подвале при свечах у раскалённого медного куба в перчатках и маске из бывшей рубашки. Живко стоял рядом и контролировал процесс с дотошностью, которая показывала, что он делал это не раз. Не сам, конечно, а руками Велизара. Но он помнил каждый шаг.

— Температуру держите ровной, — инструктировал он. — Не выше и не ниже. Видите, как пар меняет цвет? Сейчас он белый, и это просто вода. Когда станет золотистым, то знак, что пошло масло. Когда станет красноватым — уже перегрев, снижайте огонь.

Я следил за огнём, регулировал тягу, подливал холодную воду в охлаждающий желоб вокруг змеевика. Пот тёк по лицу, руки в перчатках были мокрыми, а маска постоянно сползала.

Подвальная романтика. Обожаю.

Но когда пар стал золотистым, я забыл обо всём. Он шёл из змеевика неторопливой тягучей струйкой и стекал в приёмную колбу. А запах… Запах в подвале сгустился с такой концентрацией, что даже через маску у меня перехватывало дыхание. Это была квинтэссенция. Сама сжатая суть тех чёрных роз. Всё лишнее осталось в кубе, а в колбу текло чистое жидкое золото.

Живко неподвижно стоял и смотрел на струйку масла. Я обратил внимание, как подрагивают его руки. Для него это был не просто процесс, а… возвращение к прошлому.

— Господарю Велизар, — тихо произнёс он, ни к кому не обращаясь, — вы бы это одобрили.

Я промолчал. Некоторые моменты не требуют слов.

К концу перегонки в колбе набралось масла примерно на два пальца. Немного? Это как посмотреть. Для первой пробной партии из трёх кустов — отлично. Велизар, судя по его записям, получал примерно столько же с десяти кустов обычных некророз.

Я осторожно перелил масло в маленький стеклянный флакон, который нашёлся среди велизаровских запасов. Заткнул пробкой и поднёс к свече.

Масло было почти янтарным, и в нём плавали крошечные искорки, как золотая пыль в луче света. Оно было тяжелее воды и обычного розового масла. А еще, как бы это сказать… Теплым изнутри.

— Живко, — позвал я. — Сколько, по-вашему, это стоит?

— Если Димитр прав, и ваши томаты вдвое мощнее розовой воды, то это масло мощнее обычного розового в десять-пятнадцать раз. Одна капля заменит целый флакон чорбаджиевского продукта.

— Одна капля?

— Одна капля, господарю. Это не конкуренция, а уже другая категория.

Я держал в руках флакон, теперь руки чуть подрагивали и у меня самого. Вот он тот самый продукт, который изменит всё. Не помидоры, не перцы и не мармалад. А именно некророзовое масло из роз, растущих над источником, отфильтрованное буферным методом и перегнанное в столетнем аппарате.

Агромантское масло. Ну, или ночное. Как ни назови — восхитительное.

Новость о том, что Чорбаджия снизил цены, разлетелась по Тихому Логу за два дня. И реакция оказалась не такой, как он, вероятно, рассчитывал.

Я узнал об этом от бабы Цветы, когда привёз ей очередную партию томатов и перцев для лавки. Она сидела на своём складном стуле, торговала и попутно вещала собравшимся вокруг покупательницам с интонацией деревенского оракула.

— Тридцать лет цену держал, — говорила она, загибая пальцы. — Тридцать лет! Ни разу не снижал, хоть люди просили. А тут — бах! И на треть дешевле. С чего бы?

— Ну, может, урожай хороший, — неуверенно предположила одна из женщин.

— Урожай у него каждый год хороший, — фыркнула Баба Цвета. — Дело не в урожае, дорогие мои, а в том, что у нас появился… — Она кивнула в мою сторону. — Человек, чьи помидоры лучше его розовой воды. И Кръстьо это знает. Вот и демпингует.

— Демпингует? — переспросила женщина.

— Сбивает цену, чтоб конкурента задушить. Старый фокус, ещё моя бабка такое видела на базаре в Пловдиве. Только бабкин конкурент торговал перцем, а не магией.

Женщины переглядывались. Я стоял рядом и старательно не вмешивался. Баба Цвета делала мою работу лучше, чем смог бы я сам.

— А мне вот что интересно, — продолжила она, обращаясь уже ко всем разом. — Если розовое масло вдруг подешевело, значит, Кръстьо готов терять деньги? Интересно, да? Богатейший человек Долины готов продавать себе в убыток. Из-за одного парня с полутора гектарами. Не кажется ли вам, что этот парень… — Снова кивок в мою сторону, — Выращивает что-то действительно стоящее?

Логика была железной. Женщины тоже закивали и тут же полезли за кошельками.

Я отгрузил бабе Цвете четыре корзины и три горшочка мармалада из новой партии, которую Живко сварил вчера вечером. Горшочки она спрятала под прилавок с видом человека, прячущего золотые слитки.

— Это для особых покупателей, — объяснила она. — Не для всех. Дефицит, Егор. Дефицит — лучший продавец.

Жаль, она не работала продажником у меня в прошлой жизни. Мы бы тогда ух!

Я был на участке и расширял буферную зону в среднем секторе, когда земля у дальней стены вздрогнула. К этому так-то я уже привык. Костадин и Добри выходили и уходили регулярно, поэтому подземные шевеления стали частью моей жизни.

Однако на этот раз… Земля зашевелилась у самой стены на границе между моим участком и территорией, которая формально принадлежала… Чорбаджии.

Из земли показались тонкие мелкие руки. Заметно мельче, чем у Костадина или Добри. Потом нарисовалась голова. Небольшой череп с сохранившимися остатками чего-то, что когда-то могло быть чепцом или платком. Узкие плечи, на которых угадывались остатки простого платья. На шее висели выцветшие потрескавшиеся бусы.

Скелет выбрался полностью. Хрупкий и совершенно не воинственный. Это… женщина?

Она огляделась. Повертела головой, будто вспоминая что и где. Потом увидела грядки с розами и мерцающими томатами. И… замерла. Впрочем, я тоже даже не дышал.

Внезапно она резко направилась прямиком к кухне.

Нет, серьёзно. Мимо грядок, меня и Костадина, который даже не повернулся, прямиком к задней двери дома. Вошла на кухню, и оттуда донёсся звук, похожий на оскорбленный лязг кастрюли.

— Живко!!! — заорал я.

В следующую секунду с кухни донесся грохот. После шипение Живко и… тишина. Через минуту Живко появился в дверном проёме с выражением крайнего потрясения на лице. Для зомби с ограниченной мимикой это выглядело как слегка приподнятые брови, но я уже научился считывать нюансы.

— Росица, — пораженно произнёс он.

— Кто?

— Росица… В смысле, повариха болярского двора. Погибла в том же набеге, что и Костадин с Добри, — сообщил он. — Она зашла на кухню, осмотрела плиту, проверила кастрюли и, насколько я могу судить, крайне недовольна состоянием моего хозяйства.

— Скелет-повариха недовольна вашей кухней? — медленно произнес я.

— У неё были стандарты и при жизни, а уж после семи веков в земле, полагаю, они только выросли.

Я вошёл на кухню. Росица стояла у плиты и перебирала кастрюли, расставляя их в каком-то своём и одной ей ведомом порядке. Её движения были точными, деловитыми и абсолютно хозяйскими. Она подняла крышку одной из кастрюль, заглянула внутрь и, клянусь, по её черепу пробежало выражение такого кулинарного презрения, какое я видел только у шеф-поваров в телешоу.

— Она… будет готовить? — осторожно уточнил я.

— Без остановки, — ответил Живко.

Кажется, мое хозяйство расширяется.

— И, должен заметить, при жизни она это делала превосходно. Велизар не раз её упоминал. Росица кормила болярский двор на двести человек и была известна своей тяжёлой рукой и лёгким супом.

Росица тем временем обнаружила связки сушёных трав под потолком. Потрогала, понюхала (ну, насколько скелет может нюхать) и одобрительно кивнула. Через несколько минут нашла мешочек с мукой, корзину с яйцами и горшочек мёда. Посмотрела на меня, потом на Живко, потом — на плиту.

— Живко, — сказал я, — мне кажется, она хочет, чтобы мы затопили печь.

— Мне тоже так кажется, господарю.

Я быстро выполнил нужное. Росица удовлетворённо кивнула и принялась за дело.

Следующий час я наблюдал, как скелет средневековой поварихи готовит баницу. Ее движения были отточены до автоматизма. Она виртуозно тонко раскатывала тесто костлявыми пальцами и смазывала каждый слой маслом с мёдом, укладывала в форму и отправляла в печь. Всё это без единого звука, не считая лёгкого постукивания костей о столешницу.

Когда баница была готова, Росица вытащила её из печи, поставила на стол и отступила на шаг. Посмотрела на результат, подняла голову и глянула на меня. Ага, ждет.

Я отломил кусок. М-м-м, горячее, хрустящее, с тянущимися нитями сыра и медовой сладостью. Пахнет маслом, тестом и чем-то таким домашним, что у меня аж защипало в носу.

Шумно выдохнув, я откусил и…

Знаете, что такое вкус, за которым стоят семь веков? Это не просто еда. Рецепт, переживший империи, войны и смерть. Тесто было идеальным: тонкое, слоистое, одновременно хрустящее и мягкое. Начинка простая, но каждый компонент на своём месте: солёный сыр, сладкий мёд и масло, связывающее всё воедино. Как будто в каждом слое теста была запечатана история, которую можно только попробовать, но не рассказать.

— Потрясающе, — честно сказал я.

Росица выпрямилась. Если бы у скелета могла быть гордая осанка… а, впрочем, у неё и была. Потом она повернулась к плите и начала что-то новое. Судя по ингредиентам, у нас будет суп.

Живко стоял в дверном проёме и смотрел на всё это с выражением, показывавшем, что его мир только что перевернулся, но он слишком воспитан, чтобы это показать.

— Господарю, у вас теперь есть повар.

— У меня теперь есть повар-скелет, — уточнил я. — Который готовит лучше, чем кто-либо из живых.

— Это потому что ей не нужно пробовать, — заметил Живко. — Она помнит вкус. А память, как выяснилось, точнее языка.

Росица, не оборачиваясь, постучала ложкой по кастрюле два раза, будто подтверждая сказанное.

Вечером я сидел на крыльце и пересчитывал свои активы, как бухгалтер безумного предприятия.

Три зоны участка, две из которых засеяны и приносят урожай. Третья зона с розами у источника, дающими масло невиданной силы. Флакон некророзового масла в подвале — первая пробная партия. Мармалад, что баба Цвета продаёт за пятнадцать стотинок и не успевает пополнять. Контакт столичного торговца Петъра, готового платить десять стотинок за помидор. Имеется патент на торговлю и партнёры. Сюда относим Тодора-лютеничника, Румяну с механой и бабу Цвету с лавкой. Аптекарь Димитр идет как научный консультант.

И еще в наличии три скелета. Воин, садовник и повариха.

Некромантическое кадровое агентство расширяет штат.

— Живко, — позвал я. — А Росица не может готовить для базара, правильно? Люди не примут еду, приготовленную скелетом?

— Категорически не примут, если узнают. А узнают они быстро, — подтвердил Живко. — Но она может готовить для вас. И для… особых случаев.

— Каких это?

— Допустим, вы захотите пригласить кого-то на ужин. Аптекаря Димитра, например. Или того торговца из Казанлыка. Или… — Он помолчал, вспоминая список наших знакомых. — Кмета Бояна, который любит поесть и которому не помешает лишний повод быть на вашей стороне.

Дипломатия через баницу. Мне это определенно нравится.

— А что, если она будет готовить полуфабрикаты? — осенило меня. — Начинки, заготовки там, тесто. Всё то, что потом можно продать Румяне для механы или бабе Цвете для лавки. Никто не увидит, кто готовил. Увидят только результат.

Живко поправил феску.

— Вы знаете, господарю, иногда мне кажется, что вы думаете быстрее, чем я успеваю за вами.

— Это комплимент? — уточнил я.

— Это наблюдение. Комплименты я вам делать не нанимался.

Я усмехнулся и посмотрел на участок. Закат привычно окрашивал горы в медь и гранат. Костадин неподвижно стоял вдалеке. Добри колдовал над розами в третьей зоне, и рядом с ним мерцали золотистым светом цветки, от которых всё ещё шёл одуряющий аромат. Росица деловито гремела кастрюлями на кухне. Кажется, я начал уже воспринимать это как что-то нечто уютное. Птицы рассаживались на заборе, готовясь ко сну.

На столике у перил стоял маленький стеклянный флакон с тёмно-золотым маслом из первой перегонки. Всего несколько капель, которые стоили больше, чем весь мой прежний годовой оклад в том опенспейсе, где я правил слайды для Геннадия Палыча.

Забавно. Я сбежал из мира, где был никем, и попал в мир, где стал… кем? Агромантом с тремя скелетами, зомби-дворецким, ворчливой тыквой и флаконом масла, за которое столичные аптеки отдадут состояние.

Да, забавно. И немного страшно.

— Живко!

— Да, господарю?

— Когда Чорбаджия узнает про масло… а он узнает… что будет?

Живко долго молчал. Так долго, что я уже подумал, что он не ответит.

— Когда он узнает, господарю, — наконец произнёс он, — игра перейдёт на другой уровень. Помидоры и перцы — это мелочь и раздражение, а масло — серьёзная угроза. Если ваше масло выйдет на рынок, оно не просто подорвёт его монополию. Оно сделает его продукт второсортным, и он это прекрасно понимает.

— Значит, попытается…

— Он попытается всё, — заверил Живко. — Бюрократия, слухи, давление, а если не сработает, то что-то более прямое. Чорбаджия Кръстьо — не злой человек, господарю. Однако он человек, который тридцать лет строил империю, и он не отдаст её без борьбы.

— Я тоже не отдам, — тихо и твердо сказал я.

— Я знаю. — Живко посмотрел на меня, и в его запавших глазах мелькнуло что-то, что я видел уже не первый раз. Уважение? Может быть. — Поэтому я вам и помогаю.

Некоторое время мы ничего не говорили.

— Хотя, формально, я помогаю дому, — тут же поправился он. — Вы просто в нём живёте.

Я сделал вид, что даже и не думал улыбаться. Живко забрал чашки и ушёл на кухню, откуда доносились звуки деятельности Росицы. Кажется, она взялась за чорбу, и судя по запаху, это будет нечто выдающееся.

Воин, садовник, повариха и зомби-дворецкий, который просто помогает дому, а не то, что я мог бы подумать. Конечно-конечно.

Ладно, Чорбаджия. Ты снизил цены, а я сварил масло. Дальше твой ход.