Глава 19

Розы на пустошах зацвели на восемнадцатый день.

Я считал, поэтому знаю настолько точно. Каждое утро были обход, осмотр и записи в тетрадке.

День первый: черенки прижились, листья зелёные.

День пятый: первые побеги.

День десятый: бутоны!

День пятнадцатый: бутоны набухли, потемнели и стали тяжёлыми.

День восемнадцатый: рассвет, туман, и двести розовых кустов раскрылись, словно по команде.

Я стоял на краю пустошей и смотрел на плод своих трудов (и не только своих).

Это было не так, как в третьей зоне. Те розы были чёрными с золотой каймой и запахом, от которого кружилась голова. Эти тёмно-бордовые с серебристым отливом, мельче размером, но зато многочисленнее. И запах был мягче, как… Как разница между концентрированными духами и лёгкой туалетной водой. Но при этом все равно благородным.

Итак, двести бордово-серебристых кустов. Ровные ряды уходили к горизонту и мерцали в утреннем свете. Мой розовый сад. Ладно, некророзовый, если быть точным, но кто тут обращает внимание на такие мелочи.

Добри стоял среди рядов и, кажется, плакал. Ну, не плакал, конечно, ведь скелеты не плачут. Однако стоял неподвижно, прижав костлявые ладони к грудной клетке, и окаменевший цветок в его глазнице цвёл ярче, чем когда-либо. Единственный розовый на этом участке.

Я не стал его беспокоить. Некоторые моменты принадлежат только тому, кто их переживает. Даже если этот кто-то — средневековый скелет-садовник.

Новость о моих розах разлетелась мгновенно. Даже говорить не пришлось, все сделал запах. Двести цветущих кустов давали аромат, который чувствовался за полкилометра. Люди из Тихого Лога, проходившие мимо по дороге, останавливались и принюхивались.

— Что это за запах? — спрашивали они друг у друга.

— Семёнов с его новыми розами на пустошах.

— Пустоши? Те, что двадцать лет стояли заброшенными?

— Те самые. Он их арендовал и засадил за месяц. Во парень дает!

К обеду у забора пустошей собралась небольшая толпа. Народ просто стоял и нюхал. Некоторые даже с закрытыми глазами. Один старик сел на камень и провел так полчаса, улыбаясь, как будто вспомнил что-то хорошее из далёкого прошлого.

Баба Цвета пришла одной из первых. Оценила масштаб и сказала:

— Егор, мне нужны лепестки. Много-много лепестков, ибо вчера у меня закончился мармалад в двенадцать часов дня, а до закрытия приходили ещё четырнадцать человек. Четырнадцать! Я потеряла четырнадцать продаж, мальчишка! А тебя тут целое поле!

— Баба Цвета, розы только раскрылись, — попытался отбиться я. — Дайте им день.

— День? — Она посмотрела на меня так, будто я предложил ей подождать ледникового периода. — Ладно, так и быть, день. Но завтра утром я жду лепестки. И горшочки, нужно побольше горшочков, Егор. По-боль-ше.

Ну, и как с ней спорить?

Первый сбор лепестков с пустошей я провёл на следующее утро. Встал затемно, взял корзины и пошёл по рядам, пока роса ещё держалась роса. Добри, конечно, был уже там. Он, кажется, вообще не уходил с пустошей, ночевал среди роз одновременно, как сторож, любовник и вообще часть сада.

Я собирал с двух рядов, Добри — с трёх. Его пальцы работали быстрее и точнее, отделяя только зрелые лепестки, оставляя бутоны для следующего цикла. К рассвету у нас было четыре полных корзины.

Четыре корзины лепестков, из которых получится двадцать, может, двадцать пять горшочков мармалада. Плюс материал для перегонки. Масло из этих роз будет слабее, чем из третьей зоны, но вполне годное для мазей Димитра и для продажи.

Живко, увидев корзины, молча достал из подвала второй перегонный куб, который оказался поменьше основного, но рабочий. Выяснилось, у Велизара их было два.

Мы провели день за перегонкой. Два аппарата работали параллельно: я контролировал большой, Живко — малый. К вечеру у нас было два флакона густого тёмно-золотого масла. Не такого мощного, как из третьей зоны, но Живко оценил его в полторы-две тысячи единиц на каплю. Вдесятеро сильнее лучшего масла Чорбаджии.

Плюс десять горшочков мармалада, которые Росица сварила параллельно, потому что Росица не признавала простоя. Пока мы гнали масло, она варила варенье, и когда варенье было готово, принялась за лепёшки, а когда лепёшки были готовы, начала что-то делать с тестом, что через два часа оказалось пирогом с розовыми лепестками и мёдом.

У поварихи-скелета не было выходных. И, судя по темпам, она не планировала их заводить.

Петър прислал из Казанлыка крепкого молчаливого мужика с телегой, запряжённой парой мулов. На телеге стояли пустые ящики, аккуратно выстроенные штабелями.

— Двадцать мер томатов для «Зорницы», — сверялся я со списком. — Тридцать мер для «Здраве». Пятьдесят горшочков мармалада для «Билковой къщи». — Я посмотрел на горшочки, которые утром старательно подписал. — И… два флакона масла для Петъра лично. Пробная партия.

Возница всё молча загрузил, получил расписку и уехал. Я стоял у калитки и смотрел, как телега исчезает в утреннем тумане, увозя мой товар в столицу.

Первая серьёзная поставка. Пятьдесят мер овощей, пятьдесят горшочков мармалада, два флакона масла. Это вам не какая-то корзинка на базар, а самые настоящие ящики на телеге, сопровожденные с накладной и адресами.

Я… стал фермером. Настоящим, чёрт возьми, фермером! У меня теперь поставки в столицу.

— Поздравляю, господарю, — сказал Живко с крыльца. — Вы только что стали экспортёром.

— Я отправил товар в другой город, а не в другую страну, — уточнил я.

— Для агроманта из Долна Махалы — это практически другая планета.

Я засмеялся, и в этот момент земля неожиданно дрогнула.

На этот раз был короткая резкая дрожь, как будто что-то дёрнулось внизу под участком. Где-то очень глубоко.

Я замер, Живко не шевелился, и даже проснулась тыква, ошалело уставилась на землю.

— Что это? — хрипло спросил я.

Живко так и стоял. Феска съехала набок, и он не думал поправлять её.

— Третья зона, господарю. Что-то в ней, — произнёс он. — Идёмте. Быстро!

Мы почти побежали через к дальнему концу участка.

Розы в третьей зоне изменились. Они больше не мерцали мягким золотистым светом, как раньше, а… пульсировали. Свет шёл волнами: то ярче, то тусклее, в ритме, напоминающем сердцебиение. Явно тот самый корень, только теперь это сердцебиение было не ровным. Оно ускорялось.

Земля под ногами была горячей. Заметно горячее, чем обычно. Не обжигающе, но тепло чувствовалось через подошвы ботинок, как от печной трубы.

— Живко, — сказал я, — что происходит?

Зомби стоял на краю третьей зоны и смотрел вглубь. Его обычно невозмутимое лицо выражало что-то, чего я ещё не видел. Благоговение?

— Корень просыпается, — прошептал он.

— Просыпается? Он что, спал?

— Все эти столетия он существовал, но толком не жил. Как зерно в сухой земле… Оно есть, но не растёт. Велизар это прекрасно знал. Писал, что корень дремлет и однажды, если условия совпадут, он может пробудиться.

— Какие условия? — спросил я, чувствуя, как пересохло во рту.

— Велизар точно не мог сказать… — Живко посмотрел на весь мой участок. — Вы засадили розами третью зону, расширили посадки на пустоши и создали систему, которая тянет энергию корня наверх, в растения и цветы. А потом, соответственно, в то, что из них получают. Впервые за сотни, может, за тысячи лет кто-то не просто сидел на этой земле, а возделывал, делая это с умом и системой.

— И корень это почувствовал? — осторожно спросил я, покосившись на кусты.

— Корень — это часть земли, господарю. А земля чувствует того, кто о ней заботится. Вы дали корню то, чего у него не было, то есть выход. Канал, через который его энергия идёт наверх и приносит пользу. Розы — это не просто фильтр. Они стали настоящим мостом между тем, что внизу, и тем, что наверху.

Земля снова дрогнула сильнее. Розовые кусты качнулись, и лепестки задрожали. Золотистый свет стал ярче, потом погас и вспыхнул снова.

— Это опасно? — выдохнул я, не совсем понимая, что делать дальше.

— Не знаю, — честно ответил Живко. — Велизар этого не видел. Хотя… никто этого не видел.

— Отлично. Просто великолепно. Я разбудил древний магический корень под своим огородом и никто не знает, что будет дальше, — пробурчал я.

— Добро пожаловать в некромантию, господарю. Тут всегда так, — философски ответил Живко.

— Я думал, у нас геомагия.

— Геомагия для комиссий, а между нами — это старая добрая некромантия с элегантной придурью.

Я стоял на горячей земле, среди пульсирующих роз, и чувствовал, как ритм внизу набирает силу. Становится быстрее и мощнее, как будто что-то огромное и спавшее веками, довольно потягивалось и открывало глаза.

Внезапно из земли в том месте, где пульсация была самой сильной, проклюнулся тонкий черный побег. Он пробил поверхность одним движением, словно палец, проткнувший бумагу. Медленно, но уверенно потянулся вверх сантиметр за сантиметром.

Побег рос на моих глазах, утолщаясь, разветвляясь и выпуская тёмные листья с золотистыми прожилками. За минуту он превратился в куст, а тот в свою очередь в деревце. Чёрный ствол, золотые листья, и на верхушке один-единственный бутон размером с два моих кулака, пульсирующий светом, как живое сердце.

Я стоял с разинутым ртом. Живко… тоже стоял с разинутым ртом, что для зомби, у которого челюсть и так не идеально закреплена, было рискованным жестом.

Деревце остановилось на высоте моего роста. Ствол был толщиной с руку. На ощупь оказался гладким и тёплым. Листья тихонько шелестели, хотя ветра не было. А бутон…

Он раскрылся с тихой торжественностью, лепесток за лепестком. Цветок был чёрным (что не удивило) с золотой сердцевиной. От него шёл ровный янтарный свет, который заливал третью зону, на меня, Живко и Добри, уже стоявшего рядом с деревцем и, кажется, забывшего, что он мёртвый.

Запах. Боже, какой же запах.

Если розы третьей зоны пахли так, что кружилась голова, то этот цветок своим ароматом мог изменить мир. Роза, мёд, земля после дождя, тёплый хлеб, детский смех, первый снег… Я знаю, что запахи так не работают, но этот работал именно так. Он пах всем одновременно.

— Живко, — прошептал я. — Что это?

— Корень, — ответил он дрожащим голосом. — Корень пророс впервые за… я даже не знаю, за сколько лет. За тысячи? Хотя, может, больше.

— Это… дерево же?

— Это росток. Ма-а-аленький росток того, что когда-то росло тут. Именно оно дало энергию всему участку, скелетам, розам и так далее. Велизар мечтал об этом. Писал в дневнике, что, если корень когда-нибудь прорастёт… — запнулся он.

— Что? Что он писал? — нетерпеливо спросил я.

— Что это будет означать, что земля приняла хозяина навсегда.

Даже выдохнуть толком не получилось. Это… Она приняла меня. Эта древняя пугающе-прекрасная земля приняла меня.

Приняла.

— Господарю, — тихо произнес Живко. — Вы плачете.

— Нет, — соврал я. — Это от запаха. Он слишком сильный.

— Конечно, я все понял. Это от запаха.

Где-то на краю участка Костадин, который, видимо, почувствовал что-то даже из-под земли, выбрался, дошёл до третьей зоны и встал рядом с Добри. Два скелета и одно деревце, как часовые у колыбели.

А потом из дома вышла Росица. Ну, потому что Росица всегда выходила, когда происходило что-то важное. Она дошла до третьей зоны, посмотрела на деревце и свет. Потом повернулась, ушла на кухню и вернулась с тарелкой свежих медовых лепёшек. Невозмутимо оставила у подножия деревца, как подношение.

Повриха-скелет кормила древний магический росток медовыми лепёшками.

Нормально. Абсолютно нормально. Обычный вечер на некромантической ферме в Розовой Долине.

— Живко?

— Да?

— Что… мне с этим делать? — неуверенно спросил я.

— Ничего, — ответил он. — В смысле, ничего из ряда вон выходящего. А так ухаживать, поливать, защищать. Вы же агромант, господарю. Вам и карты в руки.

— А цветок? Что из него можно…

— Нет, — твёрдо сказал Живко. — Цветок не для сбора. Это сердце вашей земли, и оно должно расти. Если вы сорвёте его… я не знаю, что будет. Но я чувствую, что хорошего не будет точно.

— Я не собирался срывать, — фыркнул я.

— Я знаю. Однако когда Петър из Казанлыка узнает, а он узнает, он предложит вам за этот цветок столько, что вы забудете собственное имя. И вам придётся отказать.

— Отказать — легко, — сказал я. — Это же не мой цветок. Этот цветок принадлежит земле. А я… я просто рядом.

Живко взглянул на меня и неожиданно сказал почти нежно:

— Вот поэтому она вас и выбрала, господарю.

Ночь опускалась на Долину. Деревце в третьей зоне светилось янтарным, двести роз на пустошах — серебристым. Грядки с томатами, перцами и базиликом тихо дремали. Тыква спала и посапывала, и на её физиономии впервые было что-то, похожее на улыбку.

Завтра будет новый день.

Но сегодня только свет и тихое гудение земли, которая нашла своего человека.

Я зашёл в дом, лёг и впервые за все эти недели уснул без тревог, планов и потолка, который шепчет гадости (кажется, он все-таки разговаривает).

Земля пела колыбельную, и я слушал.