Глава 7

В четверг я проснулся аж затемно.

Мог бы, конечно, сказать, что это не от волнения… Ладно, от волнения. Но ещё и потому, что тыква за окном что-то недовольно бубнила, а Костадин вышел из земли раньше обычного и ковырялся на грядке, лязгая как ведро с болтами.

Я лежал, смотрел в потолок и мысленно прокручивал план. Базар открывается с рассветом. Мне нужно собрать урожай, уложить в корзины, дотащить до площади, занять место, разложить товар и… убедить целый город, что чёрные светящиеся помидоры — это не проклятие, а деликатес.

Без паники, Егор. Никакой паники, ясно? Просто выставка достижений некромантического хозяйства на площади маленького городка, где все считают мою землю проклятой.

— Господарю, — раздался голос Живко из-за двери. — Завтрак на столе. И перестаньте разговаривать с потолком, он вам не ответит. Я проверял.

Кхм.

Сбор урожая занял час.

За прошедшие дни ночные томаты дали ещё два поколения. У меня набралось три полных корзины золотисто мерцающих плодов. Красивых до невозможности. Перцы-капия тоже не подвели. Длинные, с изумрудным свечением и завитком на конце, целых две корзины. Почти чёрный и ароматный до слёз базилик я нарезал и связал в пучки.

И, так сказать, на десерт три пучка смилово биле. Серебристая трава вела себя относительно прилично, когда не пытаешься ее хватать. Я аккуратно срезал верхушки ножницами, пока она отвлекалась на Костадина, который стоял рядом и, видимо, действовал на неё весьма успокаивающе. Мёртвые не пугают тех, кто сам наполовину не от мира сего.

Живко наблюдал за сборами с крыльца. Он выглядел… ну, настолько обеспокоенным, насколько может выглядеть зомби, у которого мимика ограничена пятью выражениями, три из которых сарказм.

— Помните, — сказал он, когда я загрузил корзины на спину (тележки у нас не было, вот что надо купить следующим). — Раздавайте, а не продавайте. Пусть пробуют и оценивают. Улыбайтесь и не спорьте. Если будут говорить, что помидоры проклятые, не доказывайте обратное. Просто предложите откусить.

— Понял, — кивнул я.

— И если появится Никодим…

— Улыбаться ещё шире.

— Именно. — Живко помолчал и добавил тише: — Удачи, господарю.

Я чуть не уронил корзину, ибо от него услышал такое первый раз.

Дорога до Тихого Лога с тремя корзинами на горбу — это, скажу я вам, опыт. Отдельный незабываемый, мать его, опыт. Корзины были тяжёлыми, дорога пыльной, а утро жарким. К тому времени, как я дошёл до площади, рубашка на спине промокла насквозь, а ноги жутко гудели.

Зато базар уже жил своей жизнью.

Площадь преобразилась. Полосатые навесы, деревянные прилавки и просто горы товара. Отовсюду тянулись запахи горячего хлеба, жареного мяса и специй. Люди толкались, торговались, смеялись. Дети бегали между прилавками, таская у зазевавшихся торговцев сливы и орехи. Ослик, привязанный к столбу, флегматично жевал чью-то шляпу. Колокольчик над пекарней хрипло приветствовал каждого входящего.

Базарный четверг в Тихом Логе был весьма приятным.

Я нашёл свободное место в конце ряда, которое явно никому не было нужно. Разрешения на торговлю от кмета у меня нет, но я и не торгую!

Слева продавал мед пожилой бородатый мужчина. Справа стояла женщина с корзинами яиц. Она покосилась на меня и отодвинулась чуть дальше. На всякий случай, видимо.

Я невозмутимо расставил корзины на земле (прилавка у меня, естественно, не было), разложил томаты на чистую ткань, которую одолжил Живко, и аккуратно выложил перцы и пучки зелени. Поставил спереди табличку, которую утром написал от руки: «НОЧНЫЕ ТОМАТЫ. Угощайтесь! Бесплатно».

И стал ждать.

Первые полчаса были… унизительными.

Люди проходили мимо, вскользь бросая взгляды на мой «прилавок». Видели чёрные томаты, мерцающие даже при дневном свете, читали табличку и не задерживались. Некоторые ускоряли шаг, другие осеняли себя знамением, условно похожим на крест. Одна бабулька схватила внука за руку и потащила прочь, громко шепча что-то про сглаз и чур меня.

Томаты лежали на ткани и золотисто мерцали, как маленькие фонарики. Красивые, ароматные, бесплатные и… никому не нужные.

Я чувствовал себя как на ярмарке вакансий, когда стоишь у стенда компании, о которой никто не слышал, и раздаёшь буклеты, которые никто не берёт. Только вместо буклетов на этот раз магические помидоры.

Продавец мёда покосился на меня с сочувствием и молча протянул кружку с водой. Я благодарно кивнул и выпил. Солидарность базарного братства — это вам не шутки.

К исходу первого часа подошла баба Цвета. Она протиснулась через толпу, посмотрела на мой импровизированный прилавок, а потом резюмировала:

— Пришёл, молодец. Ну-ка, дай мне, — сказала она и взяла самый крупный томат. Повертела его со всех сторон, понюхала. Вокруг, как по волшебству (а может, и по волшебству), начали притормаживать люди. Баба Цвета среди покупателей — это, видимо, было событие. Как если бы ресторанный критик зашёл в новую забегаловку.

Она откусила. Жевала медленно, с закрытыми глазами.

Площадь притихла. Ну, мне так показалось. На самом деле, наверное, притихли только ближайшие три-четыре человека, но в тот момент мне казалось, что весь мир замер.

Баба Цвета открыла глаза и повернулась к толпе.

— Кто не попробует, тот дурак, — звонко объявила она и… тут же взяла второй.

После этого будто прорвало плотину. В смысле, процесс пошел.

Первым подтянулся старик из тех, что играли в самодвижущиеся нарды на площади. Он взял помидор двумя пальцами, осторожно-осторожно, откусил краешек и замер.

— Мать честная, — выдохнул через несколько секунд.

— Правда? — спросил второй нардист, который стоял за его плечом.

— На, попробуй сам.

Второй тут же попробовал. На его лице отразилось удивление, переходящее в задумчивость, а после и в «а дай-ка ещё».

Потом подошла женщина с ребёнком. Та самая, которую я видел в механе в первый свой визит. Ребёнок, мальчик лет пяти, увидел мерцающие помидоры и потянулся к ним с искренним восторгом. Мама явно нервничала, но разрешила. Мальчик откусил, посмотрел на родительницу и спросил:

— Почему мы раньше такие не ели? — И шустро схватил еще один томат.

Дальше пошло по нарастающей. Один за другим, робко и с оглядкой, люди подходили и пробовали. Не все, конечно. Многие так и обходили мой угол стороной. Но те, кто пробовали, уже не уходили просто так. Они стояли, жевали и бурно обсуждали.

— Сладкий, — говорила одна.

— С горчинкой, но приятной, — спорил другой.

— А послевкусие! Ты чувствуешь послевкусие?

— Как вино.

— Лучше вина!

Перцы пошли ещё лучше. Жена Здравко взяла два перца, понюхала, откусила кончик и просияла.

— Для боб чорбы подойдёт? — спросил я.

— Для боб чорбы это будет преступление, — серьёзно ответила она. — Для лютеницы в самый раз. А для кьопоолу это просто…— Она не нашла слова и просто поцеловала соединенный щепоткой кончики пальцев.

— Берите ещё. Сегодня бесплатно, — улыбнулся я.

Жена Здравко посмотрела на меня, как на святого, и одним махом забрала полкорзины.

К полудню от трёх корзин томатов остались полторы. Перцы разобрали почти все. Базилик ушел до последнего пучка. Смилове биле тоже ушло, хотя тут получилось забавно. Один покупатель попытался понюхать пучок, трава отдёрнулась, он шарахнулся, и на минуту все замерли. Потом трава расправила листья и как будто извинилась. Все посмеялись, мужик купил… то есть взял бесплатно. Но пообещал вернуться.

Я пристально наблюдал за лицами людей, когда они пробовали. И это, скажу я вам, было лучшее зрелище на базаре. Сначала осторожность, будто берут горячее. Потом — удивление. И следом то самое выражение, ради которого работают все агрономы. Чистое детское удовольствие от того, что вкусно. Просто очень-очень вкусно.

Одна пожилая женщина в цветастом платке стояла рядом минут десять, не решаясь подойти. Потом всё-таки взяла помидор, откусила и… у неё задрожали губы.

— На вкус как у Велизара, — прошептала она. — Боже мой, как у Велизара! Он мне давал такие, когда я маленькой была. Я думала, мне приснился этот вкус.

Она посмотрела на меня мокрыми глазами, кивнула и ушла. Забрала с собой три помидора, прижимая к груди, как ценность. Я стоял и не знал, что сказать.

Баба Цвета, которая всё видела со своего места, еле заметно улыбнулась мне, как будто говорила: «Видишь? Вот зачем надо было именно раздать бесплатно».

Я видел, да.

К полудню установился ритм. Кто-то подходил, пробовал и благодарил. Кто-то обходил стороной. Кто-то стоял в стороне и наблюдал, не решаясь. Нормально. Рим не за один базар построился.

Самое неожиданное случилось с перцами. Пожилой мужчина, который торговал специями через три прилавка от меня, попробовал перец и замер. Ушел, а потом вернулся ко мне с деловым предложением:

— Слушай, парень. Я Тодор, я делаю лучшую лютеницу в Тихом Логе. Спроси любого — подтвердят. Если ты мне дашь этих перцев на пробную партию, я из них такое сварю, что… — Он не нашёл слов и просто покрутил рукой у виска, что здесь, видимо, означало невероятно.

— Берите, — сказал я с улыбкой. — Бесплатно. Только потом расскажете, что получилось.

— Получится шедевр, — уверенно заявил Тодор и ушёл с охапкой перцев, бережно прижимая их к округлому животу.

Через некоторое время подошёл Здравко.

Он протиснулся к моему, так сказать, прилавку, взял помидор, повертел в огромных ладонях и ухмыльнулся:

— Слышал, ты тут раздаёшь чудеса.

— Пока да. Скоро буду продавать.

— Сколько думаешь просить?

Я задумался. Цен я толком не знал. Обычные томаты на соседнем прилавке стоили две стотинки за меру. Мои были, мягко говоря, не обычные.

— Для начала столько же, сколько обычные, чтобы люди привыкли, — сказал я.

Здравко покачал головой:

— Не-ет, парень. Если продашь по цене обычных, то подумают, что с ними что-то не так. Раз дёшево — значит, плохо. Ставь выше, пусть и несильно. Люди платят за то, что ценят.

Торговая мудрость от кузнеца-трактирщика. Я запомнил, будет не лишнее.

— Спасибо, Здравко.

— Не за что, — откусил он половину помидора, прожевал и кивнул. — Хорош. Приноси на следующей неделе для механы. Моя Румяна из этого такое сделает…

Он не договорил, потому что в этот момент хозяйка механы уже возвращалась с пустой корзиной и решительным выражением лица. За добавкой.

К середине дня произошло ещё кое-что.

Кмет Боян прошёл по базару с видом человека, который инспектирует владения. Остановился у моего места, посмотрел на остатки томатов и толпу вокруг. Я ждал, скажет ли что-нибудь? Потребует убрать? Вызовет магическую инспекцию?

Он молча взял помидор. Повертел в руках, пристально разглядывая со всех сторон. Важно откусил и прожевал с каменным лицом. Потом кивнул, не сказав ни слова, и пошёл дальше.

Я не знал, как это трактовать. Одобрение? Наоборот? Принял к сведению? Как-то тут я даже подвис, не понимая, как растолковать.

Баба Цвета, которая видела эту сцену, подмигнула мне издалека:

— Если Боян съел и не выплюнул — считай, одобрил.

Ну, хоть так.

Ближе к закрытию, когда я уже собирал остатки, рядом материализовался мальчишка. На вид лет десять, не старше. Босой, лохматый и явно голодный.

— Дяденька, а можно?.. — Он кивнул на последний помидор.

— Бери, конечно.

Он схватил, откусил и расплылся в улыбке, от которой у меня потеплело внутри. Потом достал из кармана… маленький глиняный свисток, расписанный цветочками.

— Вот вам за помидор. Это обменный, — важно сказал он.

— Не надо, я же сказал, бесплатно… — растерялся я.

— Бабушка говорит, бесплатно — нехорошо. Надо обменный дать. Этот свисток волшебный. Свистнешь — и птицы прилетят.

— Какие птицы? — моргнул я.

— А какие рядом будут, те и прилетят, — серьёзно ответил он и убежал.

Свисток был маленьким глиняным с облупившейся краской. Первый заработок агроманта. Свисток для птиц.

Нормально. Ну, а что?

Я собрал пустые корзины и двинулся домой.

На выходе из города у последнего дома я обернулся. Уж не знаю почему, будто что-то почувствовал. И… увидел Никодима.

Он стоял у стены в тени с кожаной папкой в руках, которая была раскрыта. Никодим что-то быстро писал. Заметив, что я смотрю, захлопнул папку и шагнул за угол.

Я не стал подходить и выяснять. Смысла не было. Он делал свою работу. Явно записывал, что я продавал, кому, сколько и за сколько. Ну, в моём случае что раздавал бесплатно.

Интересно, как это выглядит в его отчёте?

«Объект раздаёт чёрные помидоры безвозмездно. Подозрительная щедрость. Возможно, помидоры отравлены. Требуется проверка».

Или, может, он записал, что брали люди, пробовали и улыбались. Старая женщина в платке плакала, вспоминая вкус из детства. Жена Здравко забрала полкорзины перцев. Кмет Боян молча съел помидор и не выплюнул, а Тодор-лютеничник уже планирует шедевр.

Для Чорбаджии эта информация будет похуже отравления. Потому что это значит, что люди перестают бояться. А если люди не боятся моей земли, то аргумент «проклятый участок» уже и не аргумент для изъятия.

Я шёл по дороге между розовых полей, и закатное солнце согревало спину. Пустые корзины были лёгкими, и ноги несли меня сами. Мысленно я сочинял новый план. На следующий четверг нужно больше томатов, начать продавать, а не раздавать. Взять тележку. Официальное разрешение у кмета. Может, даже прилавок сколотить.

Ладно, Никодим. Записывай. Мы только начали.

Живко ждал меня на крыльце. Как обычно на перилах разместились две чашки мурсальского горного.

— Разобрали? — спросил он, увидев пустые корзины.

— Почти всё, — довольно ответил я, ставя корзины у стены и плюхаясь на стул. — Первый час был просто катастрофой. Никто не подходил. Но потом баба Цвета попробовала и сказала… ну, скажем, высказалась убедительно. После неё как пошло все.

— Баба Цвета всегда умела убеждать, — заметил Живко. — В тысяча восемьсот девяносто шестом году, когда ей было шесть лет, она убедила мельника отдать ей мешок муки. Бесплатно. Мельник потом неделю не мог понять, как это произошло.

Я засмеялся и вытянул ноги. Тело гудело от усталости, но это была хорошая усталость.

— А ещё, — добавил я и достал из кармана свисток. — Первый обменный, как сказал мальчик, забравший последний помидор. Свисток для птиц.

Живко посмотрел на свисток.

— Вы знаете, что это такое? — тихо спросил он.

— Глиняный свисток? Игрушка же?

— Это птичья дудка, — медленно произнёс Живко. — Велизар такую искал двадцать лет и не мог найти. Их делают горные ведуньи, всего одну-две в год. Дудка призывает птиц, включая тех, которые обычно не прилетают просто так. А птицы в этих местах разносят пыльцу. Особую пыльцу, от которой зависит опыление горных трав.

Я затаил дыхание, слушая его.

— Мальчишка, который вам это отдал, скорее всего, даже не знает, что у него было.

Я посмотрел на свисток иначе. Внешне все тот же, только вот теперь возможности…

— Земля, — тихо сказал Живко, — отдаёт тем, кто отдаёт ей. Вы сегодня кормили людей бесплатно. И вам вернулось не деньгами, а кое-чем более ценным.

Закусив губу, я повертел свисток в пальцах. Подумал секунду, а потом коротко в него свистнул.

Несколько секунд царила полная тишина.

А потом из-за оврага, с холмов и из-за крыши дома, со всех сторон одновременно, взлетели птицы. Десятки птиц. Они были маленькими, до ужаса яркими и чем-то похожие на зимородков, только золотисто-розовые. Они кружили над участком, заполнив воздух трепетом крыльев и мелодичным щебетом. А потом начали садиться на розовые кусты, грядки и перила крыльца.

Одна села Костадину на череп. Он как раз выбрался на вечернюю смену и стоял среди грядок, глядя вверх пустыми глазницами. Птица звонко чирикнула. Костадин не шевельнулся. Так и стояли вдвоем. Точнее, стоял один, а вторая на нем сидела.

— Ну вот, — через некоторое время произнес Живко. — Теперь у вас есть опылители. К следующему четвергу, гляди, урожай удвоится.

Птицы сидели на розах и шумно переговаривались.

Я допил чай и откинулся на стуле. Ноги гудели от ходьбы, а лицо от непривычного количества улыбок. Оказывается, целый день улыбаться — это физически утомительно. Надо тренироваться. Правда, вполне приятно.

Костадин стоял среди грядок, и птица на его черепе уже уснула, спрятав голову под крыло. Тыква тоже задремала, шумно посапывая. Земля, казалось, гудит что-то похожее на настоящую колыбельную.

Неплохо для начала.