Глава 16. Осколки после бури
Сад будто застыл в смоле.
На ночь кондиционеры приглушали, и деревья под их слабым дуновением оставались практически недвижимыми. Сквозь стеклянный потолок лились розоватые лучи лун Саносете, садовые фонарики расплескали между тропинок желтый свет, отчего казалось, что я муха, пойманная в янтаре. Где-то вдалеке звучал голос Хельги Брукс, усиленный и размноженный динамиками, но здесь он слышался как далекое бормотание великана. Гораздо громче казалось журчание искусственного фонтанчика, вода стекала по черным камням, гонимая скрытым насосом. Какая легкомысленная расточительность! Лживая роскошь, как и все в этой Академии. Как я сама.
Я сидела на скамейке, кутаясь в чужую куртку, вдыхая глубокий запах масла и дыма, которым она пропиталась. По щекам текли слезы, и я ничего не могла с этим сделать. Они собирались на подбородке и капали на шикарный персиковый шелк платья, оставляя на нём уродливые разводы.
— Держи.
Банка лимонада оказалась перед моим лицом. Холодная, покрытая капельками конденсата. Ризли, кто же ещё. Я не взяла. Он вздохнул и поставил её рядом на скамью, а сам опустился передо мной на корточки. Его колени хрустнули.
— Знаю, сейчас ты ненавидишь всех. Меня можешь тоже ненавидеть.
Его голос обжёг внутренности. Ярость, что горячим клубком лежала на сердце, поднялась, выпустила ядовитые шипы.
— Они всё видели, — прошипела я.
— Видели.
— И ничего не сделали!
— Не сделали.
Ризли не спорил и не утешал. Просто ждал, пока я подниму на него взгляд. Глаза у него были спокойными, холодными, как у человека, который разочаровывался слишком часто.
— Коул смотрел, — сказала я.
— Смотрел.
— И Артур…
— Это пройдёт.
Я схватила банку и со всей силы швырнула её в кусты. Наверное, я хотела разбить окно. Разрушить что-нибудь, как полчаса назад разрушили меня. Чтобы все услышали грохот, какой я слышу внутри себя. Из кустов вспорхнула стайка мошек со светящимися брюшками, они зависли над листьями, а потом погасли. Куртка сползла с плеча, подставляя его ночной прохладе.
— Теперь ты злишься на меня.
— Нет! Я злюсь на себя. Потому что… — голос предал меня, сломался.
— Потому что?
— Потому что я до сих пор надеюсь, что кто-то придет и скажет, что я нормальная. Что это ошибка. Что я — своя.
Ризли протянул руку, ухватил полу куртки двумя пальцами и вернул её на плечо, едва касаясь ими кожи.
— А теперь слушай внимательно, — он сгреб мои руки, сжал в ладонях, больших, горячих, заставил смотреть ему в лицо. — Ты ошибка. Для них. Для их правил и всей той лжи, что они называют своей жизнью. И слава богам.
Я замерла, вдумываясь в его слова. Ошибка для них — готова ли я была это принять? Ризли поднялся, достал из кустов мятую банку. Открыл её, и газировка с яростным шипением вырвалась наружу, потекла по стенке. Ризли отряхнул руку от сладких капель, протянул банку мне.
— А теперь пей, сорвиголова. Пока она не нагрелась.
Я держала газировку, пальцами ощущая, какая она восхитительно прохладная. Это была минеральная вода с добавлением незнакомых мне ягод, едва сладкая, в самый раз, чтобы утолить жажду мести. Я подносила её ко рту, делала глоток и продолжала жить. Ризли сидел рядом, уперев локти в колени.
— Твоя нога… Ты не подвернула её?
— Что? — я не сразу поняла, о чём он говорил.
— Тогда на танцполе. Ты ногу не подвернула?
Я вспомнила музыку, дрожавшую в животе, упоение танцем, запахи духов, пота и вишневого пунша. Это было так далеко, словно произошло неделю назад.
— Нет, все хорошо, — помолчала. — Ты смотрел?
— Да. Это моя обязанность.
— За всеми?
— Конечно.
Я помедлила.
— И за мной?
Ризли повернулся, обжег меня взглядом.
— Особенно за тобой.
Я отвернулась и сделала вид, что рассматриваю фонтан. Желудок скрутило от странного теплого чувства. Тогда я поднесла к губам банку и сделала ещё один глоток.
***
Я стала добровольной затворницей: заперлась в комнате, как в аварийной капсуле. Кондиционер гудел, нагоняя воздух, и без него я бы точно задохнулась, но даже он не мог спасти от ощущения сжимающихся стен. В лаборатории я выходила рано утром, когда все спали, и возвращалась по пустым коридорам во время пар. Артур делал вид, что на посвящении ничего не произошло, вероятно полагая, что мне так легче, и в общем-то была ему благодарна. Зато ко мне часто заходила Трейси: приносила еду и учебники и болтала о разном. Её не было на Посвящении, сразу после нашей короткой встречи она ушла “по важным делам”, но была наслышана обо всем, что произошло.
— Все не так плохо подруга, — говорила Трейси, таская из пакетика колбасные палочки. Изначально они были придуманы как сухпаёк для космонавтов, но быстро полюбились вечно голодным студентам. — Мы же все тут инопланетяне. Тут есть представители… М-м-м… Пятнадцати цивилизаций — это точно!
— Они ненавидят меня? — мой голос звучал так жалко, что стало самой противно.
Трейси швырнула в меня колбасной палочкой.
— Да заткнись. Они обсуждают тебя, как новый скафандр: кто-то злословит, кто-то завидует, кто-то мечтает примерить.
Я кинула в неё подушку. Трейси со смехом повалилась на кровать. Смех у неё оказался низкий, грудной и очень приятный.
— А где Беата? Она не хочет со мной общаться?
Трейси вмиг стала серьезной:
— Беата думает о своем поведении, — и больше ничего не сказала.
Что она имела в виду, я узнала спустя два дня. Я снова изучала инструкцию по работе с квантовым гипертрансмиттером. Если я намеревалась отправить на Землю сообщение, я должна быть готова.
Раздался стук в дверь: три раза по два коротких стука. Трейси.
— Входите!
Дверь открылась, и первой в комнату залетела Беата, а уже следом за ней суровая Трейси, которая толкнула подругу в спину, когда та замерла.
— Давай, рассказывай! — велела Трейси.
Я переводила недоуменный взгляд с одной на другую. Беата смотрела в пол, теребя в руках шарф. На ней был синий вязаный свитер, слишком тёмный для её романтичной натуры.
— Что происходит? — спросила я. — Беата, у тебя всё в порядке?
— Привет, — тихо сказала та невпопад. — Как у тебя дела?
Трейси стукнула её по затылку, и я ахнула.
— А ну не прикидывайся. Выкладывай давай.
Беата резко повернулась, на её глазах вскипели слёзы.
— Я не могу! Не могу! Это так сложно!
— Языком чесать смогла? — прошипела Трейси. — Значит, и признаться сможешь.
Беата выдохнула, села на край кровати, сложила шарф пополам, потом еще и еще. Я ждала.
— Таби… я предала тебя, — она наконец подняла на меня взгляд. Трейси возвышалась позади, сложив руки на груди, как суровый надсмотрщик. — И я пойму, если ты меня возненавидишь. Признаться, я сама не знаю, как отреагировала бы, если бы мой друг так поступил…
Мне хотелось закричать: “Да что случилось-то?!”, — но я молчала: незаметно для себя перенимала манеры Ризли.
— В общем, помнишь, когда Трейси дала мне ключ от оранжереи? — спросила Беата. Я кивнула. — В общем, я пошла тогда. Она была права, Огури работал там. И знаешь, я никогда не видела его таким… живым. Ты же знаешь, он обычно похож на ледяной астероид, а тогда, в оранжерее… Я влюбилась ещё больше, если это вообще возможно.
Она умолкла.
— Это всё ещё не преступление, чем бы вы там ни занимались.
Беата вспыхнула.
— Мы не… Мы просто разговаривали! И в этом-то проблема. Я сама не поняла, как, но я рассказала ему всё. Про тебя, понимаешь?
У меня перехватило дыхание. Я смотрела на Беату во все глаза и не могла понять: это что, шутка? У неё на глазах выступили слёзы, потекли по лицу, оставляя мокрые дорожки. Нос сразу стал красным.
— Я не думала, что это важно! Он спросил меня, как тебе даются сложные предметы, про чип спросил. И я все рассказала. Что такого? Все же знают, что ты не с Саносете. Прости меня! Это я виновата в том, что случилось на посвящении.
Трейси наклонилась к её уху:
— Огури, демоны его дери, даже имени твоего не запомнил. А тут вдруг заинтересовался Табитой. Ничего в голове не щёлкнуло?
Беата не выдержала, закрыла лицо руками и горько разрыдалась.
— Не волнуйся, я ей уже напинала, — мрачно сообщила Трейси. — Но если хочешь, ты можешь добавить.
Я почему-то не стала говорить, что вообще я против насилия. Вместо этого спросила:
— Получается, что Таоос узнала от Огури?
— Скорее всего. Странно, что он оказался таким болтливым, мне казалось, из него слова не вытянешь. Не удивлюсь, если он действовал по чьей-то просьбе.
Беата оторвала заплаканное лицо от рук.
— Т-ты сможешь когда-нибудь меня простить? — спросила она, всхлипывая.
Я ответила не сразу.
— Беата, ты дура, — я сказала это так спокойно, что сама удивилась. У меня не было злости, только бесконечная усталость. Её предательство было мелочным, незначительным, как дырочка в скафандре, через которую, однако, утекает воздух. — И я не злюсь на тебя. Просто не знаю, смогу ли когда-нибудь снова доверять.
Беата сидела в углу, обхватив руками колени. Мы с Трейси пили чай, не особо обращая на неё внимание, и тихо переговаривались.
— Тебя не было на посвящении, — начала я.
— Да, и очень жаль. Я бы этой выдре Таоос в лицо вцепилась, — Трейси посмотрела на ногти, будто вживую представила, как вонзает их в Таоос. — Но у меня были дела, пока всех занимало это посвящение.
Я подула на чай.
— И как? Удачно?
Трейси кивнула.
— Да. Я все-таки проникла в оранжереи. Ректорат говорит, что Рик пропал во время практики в лесу, сбежал на “Звездолов”, а потом демоны знают, куда. Но в архивах хранятся данные об его ДНК. И последние, — она оглянулась на Беату и заговорила шёпотом, — и последнее обновление было неделю назад. Данные зашифрованы, но сам факт того, что они есть, доказывает, что эти сволочи врут.
— Ты хочешь сказать…
— Рик по-прежнему здесь.
Я слушала Трейси, сжимая чашку в ладонях и не замечая жара. Внутри поселилось беспокойство, навязчивая мысль не давала покоя, но ускользала, стоило мне потянуться за ней. Пазл вот-вот должен был сложиться стоило только посмотреть на него под другим углом…
— Трейси, у тебя есть фото брата?
— Конечно.
Она быстро принесла фотокарточку, старую, с потрепанными краями и сложенную вчетверо. С неё нам улыбался высокий парень лет двадцати на вид в знакомой форме Академии. В руках он держал электронную книгу, на шею удало набросил шарф, а его волосы… На глаза парня падала фиолетовая прядь.
— Шальной астероид…
Я вспомнила яркий свет лаборатории. Высокие колбы, наполненные вязкой жидкостью. В них — молодые мужчины.
— Эй, Таби, ты чего?
Из спин торчат скрутки проводов, выходящие из колбы к панелям. Их тела, юные, здоровые, изуродованы шрамами, через которые проступает что-то зеленое, как стебли травы. У одного шрамы выпускают в жидкость зеленоватые облачка спор. Его голова опущена, а в растрепавшихся волосах запуталась фиолетовая прядь.
— Не делай такие глаза, Таби! — прорычала Трейси. — Ты меня пугаешь.
— Я видела твоего брата. В лаборатории. И он… больше не человек.